Безликий (ЛП), стр. 402
— Судя по откровению, Талим действительно скончался от внезапного сердечного приступа… — открыв глаза, едва слышно прошептал Клейн.
Он насупился, изобразив на лице крайнее недоумение, растерянность и глубокую задумчивость.
Перекроив фразу для прорицания, он провел еще несколько сеансов подряд, но каждый раз получал в точности такой же вердикт.
Юноша резко вскочил с дивана и приуныл, принявшись мерно шагать из угла в угол, нарезая круг за кругом по гостиной.
В сердцах он несильно ударил себя кулаком по лбу, всем своим видом изображая ярость от собственного бессилия и невозможности отыскать истинного убийцу друга.
В конце концов он обреченно опустился обратно на диван и застыл без движения, превратившись в безмолвный силуэт посреди погружающейся во мрак гостиной.
«Пожалуй, на этом всё. Главное — не переигрывать… Если за мной никто не следит, то я сейчас попросту устроил спектакль для невидимого зрителя…» — с горькой ухмылкой Клейн покачал головой и неспешно зашагал в сторону кухни.
Плотно поужинав, он словно вновь воспрянул духом и с головой ушел в чтение исписанных листков, кропотливо изучая распорядок последних дней Талима: где тот бывал, с кем встречался и чем занимался перед кончиной.
«Его собственный дом, поместье Красной Розы, клуб Крагга, особняк виконта Конрада… Ровным счетом ничего подозрительного…» — Клейн вооружился остро заточенным карандашом и набросал на листе несколько кругов, выделив цели для грядущих расспросов и визитов.
Покончив со всей этой бумажной волокитой, он тяжело вздохнул, с обреченным видом убрал вещи со стола, умылся и завалился спать.
Глухой ночью, когда тучи наглухо скрыли багряный диск луны, Клейн внезапно распахнул глаза.
Он бесшумно соскользнул с кровати, отпер дверь и скользнул в смежную умывальную комнату, где подменил себя бумажным человечком.
Отчеканив четыре шага против часовой стрелки, он воспарил в чертоги над серой мглой и вальяжно опустился на почетное кресло Шута.
Взор его глаз мгновенно обрел былую ясность, и в нем больше не теплилось ни капли наигранной скорби, растерянности или тоски.
Следом Клейн извлек из потайного кармашка своей поношенной пижамы проекцию того самого окровавленного платка.
Еще во время утренней зачистки стола он, пустив в ход фокусы одноименного зелья, незаметно вытащил платок из пачки и спрятал у себя на груди!
Глубоко вдохнув, Клейн силой мысли соткал из пустоты пергамент с пером и вывел фразу для прорицания, которая ни на йоту не отличалась от утренней:
«Истинная причина смерти Талима Дюмона».
Сохраняя абсолютную, звенящую тишину в душе и разуме, он беззвучно повторил заклинание ровно семь раз. Накрепко сжав в ладони пергамент и платок, юноша вальяжно откинулся на спинку кресла и плавно погрузился в глубокий сон посреди бескрайнего, безмолвного величия древнего храма.
В зыбком, расколотом на части и подернутом серой пеленой мире грез перед его мысленным взором предстала совершенно иная картина.
Его взору явилась крошечная, размером едва ли с ладонь деревянная кукла грубой работы. На ее лице криво проступали очертания глаз, носа и рта.
Поверхность этой марионетки была щедро усеяна бурыми каплями крови, придавая ей пугающе-зловещий, еретический вид.
Внезапно из пустоты протянулась рука. Кожа на ней поражала своей фарфоровой белизной и безупречной нежностью, пальцы были изящными и длинными, а пропорции кисти — идеально ровными.
Но более всего привлекало внимание то, что на мизинце этой руки красовалось изящное кольцо уникальной формы с сияющим синим сапфиром.
Хлоп!
Указательный палец этой руки, окутанный призрачным черным пламенем, легонько коснулся груди куклы в области сердца.
В мгновение ока беззвучная картина рассыпалась в прах, и Клейн резко очнулся ото сна.
Его первоначальные догадки подтвердились: Талим действительно пал жертвой смертоносного проклятия!
Однако оставалась одна загадка: раз уж ему явилось откровение о самом моменте проклятия, почему оно не показало картину целиком? Ведь таинственное измерение над серой мглой славилось своей способностью напрочь отсекать любые сторонние помехи… Клейн в недоумении нахмурил брови.
Как правило, если откровение выходило чересчур туманным и расплывчатым, это можно было списать на его собственные скромные навыки или запредельную сложность самого дела — серая мгла тут была ни при чем, и подобные ограничения мистической сферы были вполне объяснимы. Но сейчас, когда сцена убийства предстала перед ним во всех деталях, она ограничилась лишь крошечным фрагментом, так и не дав более точной подсказки, что выглядело в высшей степени странно.
«Случалось ли… случалось ли нечто подобное в прошлом?» — Клейн принялся лихорадочно перебирать в памяти собственный оккультный опыт.
Внезапно он резко выпрямился, вспомнив до боли похожий случай.
Еще в Тингене, когда он пытался нагадать истинную причину целой вереницы странных совпадений, судьба подкинула ему точно такой же ребус!
Тогда он отчетливо узрел дом с красным дымоходом, но так и не смог пробиться сквозь преграду, чтобы рассмотреть укрывшихся внутри Инса Зангвилла и запечатанный артефакт «0–08»!
«Неужели… неужели в дело замешано нечто уровня запечатанного артефакта „0“ класса или же сущность сопоставимого ранга, способная противостоять могуществу серой мглы?» — Клейн резко прищурился.
«Нет, рановато пороть горячку, вариантов может быть масса, нужно проверить всё еще раз!» — титаническим усилием воли он заставил себя успокоиться.
Что же до способа проверки, для столь искушенного в делах мистики Провидца он был предельно прост: достаточно было лишь провести в точности такое же прорицание еще раз.
Если откровение явит ему ту же самую картину, значит, ситуация далеко не столь безнадежна. Но если сеанс и вовсе увенчается полным провалом, это послужит верным знаком: убийца или некая реликвия при нем обладают силой, способной глушить серо-белую мглу — точь-в-точь как это проделывал «0–08»!
Сделав глубокий вдох, Клейн с абсолютно невозмутимым лицом возобновил ритуал.
«Истинная причина смерти Талима Дюмона».
……
Откинувшись на спинку кресла, он вполголоса повторял фразу для прорицания, пока его глаза стремительно наливались медитативной темнотой.
В мире грез перед его взором клубилась лишь зыбкая, расколотая на части серая мгла; ни деревянной куклы, ни пальца больше не было.
Вспышка!
Клейн резко выпрямил спину, и лицо его стало пугающе суровым.
«Во во что же, в конце концов, умудрился вляпаться Талим?» — нахмурившись, едва слышно пробормотал он под нос.
Как поступать дальше — в этом у него больше не оставалось ни малейших сомнений. План был предельно прост: откровенно халтурить, валять дурака, водить принца Эдсака за нос какое-то время, а затем с обреченным видом развести руками и заявить, что докопаться до истины так и не удалось.
«Фух, до чего же жуткий этот мир… Стоит оступиться хоть на шаг, и ты неминуемо столкнешься с чем-то запредельно кошмарным…» — с тяжелым вздохом подумал Клейн. Не решаясь больше задерживаться в чертогах, он поспешно прервал ритуал и скользнул обратно в свое тело, очнувшись в умывальной комнате реального мира.
…………
Вторник, девять часов утра. Кладбище Короны.
Облаченный в черную сорочку, строгий жилет и плотное пальто из тонкого сукна того же траурного цвета, Клейн сжимал в руках скромный букет белых цветов, обошедшийся ему в целых двенадцать сулей. Стоя на самом краю толпы собравшихся, он с тяжелым сердцем наблюдал, как медленно проплывает мимо гроб с телом Талима Дюмона, как пастор зачитывает заупокойную молитву и как под глухой стук комьев земли саркофаг дюйм за дюймом скрывается в могиле.
На протяжении всей церемонии убитая горем мать Талима, чьи глаза опухли от непрекращающихся слез, тщетно силилась вымолвить хоть слово, но надрывные рыдания то и дело душили ее. Отец покойного — исхудавший старик со сплошь седой головой и изможденным лицом — с трудом удерживал равновесие, и даже просто стоять на ногах ему давалось с заметной, болезненной дрожью.