Безликий (ЛП), стр. 308
— Было! Он кричал: «Доктор Аарон, эта змея хочет меня сожрать!»
— И в ту же секунду та самая исполинская, серебристо-белая тварь свесилась прямо с потолка, уставившись своей жуткой мордой мне прямо в лицо…
— Пасть у нее была поистине чудовищной, но внутри… ни единого клыка, ни даже жалкого языка. Лишь сплошная, зияющая кровавая бездна!
«Исполинская серебристая змея… монументальная черная башня… и запертый за семью печатями мальчишка…» — лихорадочно выстраивая логические цепочки, Клейн тщательно подобрал слова и обратился к врачу:
— В этом сне нет ничего сверхъестественного. Скорее всего, во время бесед с Уиллом Осептином вы подсознательно уловили, что мальчик оказался в беде и ему угрожает какая-то опасность. Отсюда и подкинутые разумом образы: запертый в недрах монументальной башни, за бесчисленными стенами и дверями ребенок, и обвившаяся вокруг шпиля исполинская серебристая змея…
— Хех, любому мало-мальски уважающему себя сыщику положено разбираться в психологии, да и в газетах о подобных феноменах частенько пишут.
— В толк не возьму лишь одно: с какой стати этот кошмар нагрянул к вам именно сегодня?
В своем толковании Клейн не покривил душой ни на йоту, благоразумно утаив лишь подлинную, мистическую подоплеку происходящего.
Аарон приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать, и наконец выдохнул:
— Я был так взвинчен, что напрочь запамятовал об одной важной детали.
С этими словами он выудил кожаный бумажник и извлек на свет весьма искусно сложенного бумажного журавлика:
— Лишь обнаружив, что семейство Осептинов съехало, я вдруг вспомнил: перед самой выпиской мальчишка всучил мне эту поделку и заявил, мол, «Доктор, это принесет вам удачу».
— Тогда я не придал этому ровным счетом никакого значения и просто зашвырнул журавлика в ящик стола у себя в кабинете. А вчера вечером, распрощавшись с вами, зачем-то достал его и сунул в бумажник. И в эту же самую ночь на меня обрушился тот жуткий кошмар.
Неотрывно глядя на бумажную фигурку, Клейн задумчиво кивнул:
— Доктор Аарон, сдается мне, Уилл Осептин вовсе не желал навлекать на вас беду. Более того, он попытался всё исправить. Бумажный журавлик, придуманный великим императором Расселом, сам по себе служит символом благих пожеланий, а мальчишка к тому же прямым текстом пообещал вам удачу.
Врач на одних инстинктах вскинул брови и переспросил:
— Хотите сказать, что и оригами-журавликов изобрел Рассел?
«Понятия не имею, его ли это рук дело, но почему-то я свято в этом уверен…» — уголки губ Клейна предательски поползли вверх, и он невозмутимо ответил:
— Скорее всего.
Глава 387
Специфика духовного мира
Утешенный и успокоенный объяснениями Клейна, Аарон заметно расслабился. Врач решил выждать еще пару дней и посмотреть, вернутся ли к нему подобные кошмары.
Проводив прославленного хирурга до дверей с неизменной, вежливой улыбкой, сыщик мгновенно помрачнел. На его лице отразилась глубокая, давящая задумчивость.
В его недавнем толковании сна не было ни единого изъяна. Монументальная черная башня, лабиринты стен с наглухо запертыми дверями и исполинская серебристо-белая змея действительно служили безошибочными символами: Уиллу Осептину грозит смертельная опасность. Эти образы кричали о первобытном страхе, беспомощности и отчаянном желании ребенка забиться в самую глубокую нору, отгородившись от беды нерушимыми преградами.
Вот только корень проблемы крылся в другом: этот кошмар с колоссальной долей вероятности вовсе не был озарением, ниспосланным собственной духовностью Аарона. В противном случае хирург ни за что не стал бы дожидаться минувшей ночи, чтобы узреть это видение лишь после того, как наткнулся на бумажного журавлика. Духовное чутье врача должно было забить в набат куда раньше — еще до того, как Уилл Осептин покинул больничные стены, еще в тот миг, когда подсознание Аарона впервые уловило незримые, пугающие странности.
А значит, напрашивался единственный логичный вывод: кто-то намеренно вложил этот сон в разум Аарона, используя оригами как мистический проводник!
Клейн уже успел скрупулезно изучить бумажную поделку сквозь призму духовного зрения, но так и не выявил ни единого отблеска ауры. Однако чутье и интуиция «Провидца» настойчиво твердили: в этом бумажном журавлике кроется некая диковинная, необъяснимая чертовщина. Быть может, он неразрывно связан с самыми непостижимыми, иллюзорными и вселяющими трепет нитями судьбы.
«Этот мальчишка, Уилл Осептин, отнюдь не так прост… Сдается мне, истинное чудо таится вовсе не в той колоде Таро, а в нем самом… Серебристо-белая змея олицетворяет угрозу, а вся эта круговерть намертво завязана на неудачах и везении. Неужто это отсылка к „Ртутному Змею“? К той самой первой Последовательности Пути „Монстра“ — „Змею Судьбы“?» — мысли Клейна стремительно разлетались в самых диких направлениях, но выстроить железобетонную теорию он так и не смог.
Отбросив эти догадки, он переключился на другой, куда более насущный вопрос: как именно этот морок был вживлен в разум хирурга?
С его нынешним солидным багажом оккультных знаний эта задачка не казалась неразрешимой. Напротив, ответ созрел в голове молниеносно:
«Первым делом смело отметаем влияние мстительных духов или призраков. Подобное вмешательство неминуемо отравило бы ауру доктора Аарона, окрасив ее в гнилостные, темно-зеленые тона. А я при осмотре не заметил ничего даже отдаленно похожего».
«Чтобы виртуозно внедрить сновидение, не оставив на жертве ни единой аномальной царапины, существует лишь два действенных метода. Первый — пустить в ход паранормальные таланты сродни „Кошмару“, действуя в точности как капитан Данн. Мягко, исподволь направлять грезы в нужное русло, ни в коем случае не погружаясь слишком глубоко, иначе следов не избежать. Второй же вариант на порядок изящнее и требует воистину заоблачного мастерства».
«Истинная природа сновидений такова: астральное тело отправляется в свободное плавание по духовному миру. Там, под воздействием внешних стимулов, впитанные за день подсознательные мелочи переплавляются в символические откровения. Либо же дух напрямую выуживает извне некие предзнаменования, касающиеся судьбы самого спящего, после чего передает эти сигналы ментальному и эфирному телам. А поскольку физическая оболочка пребывает в глубоком сне, эти послания обретают форму причудливых грез».
«А значит, второй метод заключается в том, чтобы внедрить морок прямиком через духовный мир!»
«Кукловод с помощью диковинной ритуальной магии лепит нужный ему образ или откровение. Затем он искусственно подстраивает так, чтобы блуждающее астральное тело жертвы само наткнулось на этот фантом в духовном мире и покорно утянуло его обратно в сознание. При таком раскладе цель видит в точности тот сон, который заказан, а в реальном мире не остается ни малейших, даже самых эфемерных зацепок».
«С моим нынешним уровнем сил подобный трюк провернуть попросту нереально. Даже будучи в форме эфирного духа и зачерпнув толику мощи из таинственных чертогов над серой мглой, я на такое не способен».
Клейн на секунду задумался, после чего добавил в эту картину еще один, весьма правдоподобный штрих:
«Доктора Аарона вполне могли запрограммировать через того самого бумажного журавлика. Внушение сработало как часовой механизм: стоило ему лишь извлечь поделку на свет, как нужный кошмар мгновенно активировался».
«Проверить эту догадку проще простого. Хватит одного-единственного спиритического сеанса над самим хирургом, и все скрытые ментальные закладки всплывут на поверхность… Вот только рыться в мозгах ни о чем не подозревающего Аарона — не слишком ли это вероломно? Может, стоит наведаться к епископу Утравски и одолжить у него „Свечу душевного кошмара“? Стоп. Мою истинную личность раскусил тот кровосос-фанатик кукол, Эмлин Уайт, а вовсе не этот исполинский, гора мышц Утравски…» Оборвав поток мыслей, Клейн принялся выстраивать план дальнейших действий.