Безликий (ЛП), стр. 248

Он опустил голову и горько, самоиронично усмехнулся, торопливо пропуская эту часть:

— А потом я подался в доки. Удалось выбить себе кое-какую поденщину. Труд каторжный, спина трещит, но зато платят звонкой монетой. Я даже снял угол — спальное место прямо на полу в чужой квартире. Обходится всего в шесть с половиной пенни за неделю. Правда, пускают туда исключительно на ночевку.

— Эх, такая уж в доках работа. Сегодня ни свет ни заря, даже маковой росинки во рту не держал, прибежал на причал. Торчал там, тянул руку изоㄽ всех сил, надрывал глотку, выкрикивая свое имя и имя мастера… Увы, так и не отобрали. Пришлось несолоно хлебавши плестись обратно.

— Благо, после полудня будет еще один шанс. Те ребята, кого наняли с утра, скорее всего, провозятся допоздна и уже не станут перебегать нам дорогу, отбивая вечерние места.

Клейн слушал его в полном безмолвии, лишь изредка делая глотки своей отвратительной кофейной бурды. Майк же тем временем, вооружившись блокнотом и пером, принялся проворно строчить заметки.

Глава 353

Времена уже не те

Наконец немолодой мужчина с тронутыми сединой висками сделал глоток чая и со смешком вздохнул:

— На самом деле сейчас мне живется куда лучше, чем раньше. И уж точно лучше, чем многим здесь, например…

Он кивнул в сторону окна, указывая на жмущихся по углам бродяг.

Клейн с Майком проследили за его взглядом и увидели в грязном, но защищенном от ветра закутке целую толпу скорчившихся бездомных — вповалку лежали мужчины и женщины, старики и дети.

В эту промозглую осеннюю стужу многие из них рисковали больше никогда не проснуться.

В этот момент Клейн приметил стоящую на обочине старушку лет шестидесяти. Ее старенькое, ветхое платье выглядело на удивление опрятным, а волосы были уложены волосок к волоску.

И хотя на лице седовласой женщины застыла всё та же привычная для бродяг печать отчаянной нужды, она упорно не желала смешиваться с той грязной толпой. Старушка медленно брела вдоль дороги, то и дело бросая пустые, потухшие взгляды сквозь окна кофейни.

— Тоже несчастная душа, — бывший бродяга, дожевывая горбушку черного хлеба, обратил на нее внимание и с горечью добавил: — Говорят, раньше она жила в достатке. Муж торговал зерном, рос смышленый сынишка… Да только потом всё пошло прахом. Семья разорилась, а супруг с ребенком вскоре отдали богу душу. Она слеплена из другого теста, не чета нам, это же с первого взгляда понятно… Эх, долго ей не протянуть, разве что удастся каждый день выбивать койку в приюте для бедных.

Слушая этот рассказ, Майк заметно помрачнел. Медленно выдохнув, репортер произнес:

— Я бы хотел взять у нее интервью. Не сочтите за труд, пригласите ее сюда. Пусть закажет себе любую еду и напитки за мой счет.

Подобная просьба ничуть не удивила немолодого мужчину. Он лишь поочередно смерил взглядом Клейна и Майка, словно без слов подтверждая, что они и впрямь коллеги.

— Сделаю. Думаю, она ни за что не откажется. — Сделав глоток чая, он поднялся и покинул провонявшую жиром кофейню.

Совсем скоро опрятная старушка в ветхом платье несмело переступила порог вслед за своим провожатым. В тепле заведения мертвенно-бледный, синюшный оттенок ее лица начал мало-помалу розоветь.

Женщину била крупная дрожь — казалось, она пытается вытряхнуть из себя въевшуюся в кости стужу, жадно впитывая разлитый в воздухе жар. Опустившись на стул, она просидела так добрую минуту, прежде чем наконец-то смогла унять дрожь.

— Заказывайте всё, что душе угодно. Это гонорар за интервью, — озвучил Клейн вместо Майка.

Дождавшись ободряющего кивка репортера, старушка с достоинством попросила порцию тостов, немного дешевого сливочного масла и чашку кофе, после чего с легкой, виноватой улыбкой пояснила:

— Я слышала, что после долгой голодовки набрасываться на жирную пищу смертельно опасно.

«Сколько такта и безупречного самоконтроля… На типичную бродяжку не похожа ни на йоту…» — беззвучно поразился Клейн.

Пока несли заказ, Майк как бы невзначай начал разговор:

— Не соизволите ли поведать, как вы оказались на улице?

В глазах старушки мелькнула тень воспоминаний, и она горько усмехнулась:

— Мой супруг торговал зерном, в основном скупая урожай у местных фермеров. Но стоило властям отменить «Хлебные законы», как мы в одночасье пошли по миру.

— Годы брали свое, и этот удар окончательно его подкосил. Здоровье посыпалось как карточный домик, и вскоре он скончался.

— А сын… Мой замечательный, талантливый мальчик, всегда помогавший отцу в делах, попросту не выдержал подобного краха. Одной безлунной ночью он бросился в воды Тассока.

— Первая попытка обернулась неудачей. Его вытащили и упекли под суд. Полицейские и судьи не скрывали своего раздражения, считая, что он лишь попусту транжирит их драгоценное время.

— «Уж если взялся кончать с собой, так делай это тихо и наверняка, не обременяя уважаемых людей»… Полагаю, именно это вертелось у них на языке, просто вслух такое не скажешь.

— Моего мальчика бросили за решетку. И там он повторил попытку. На этот раз осечки не вышло.

Старушка вела рассказ с пугающим спокойствием, словно пересказывала сюжет чужого романа, а не собственную растоптанную жизнь.

Но Клейн, сам не понимая отчего, ощутил, как сердце болезненно сжимается от глубокой, леденящей тоски.

«Нет скорби страшнее, чем омертвевшая душа…» — внезапно всплыла в его памяти поговорка из прошлой жизни.

В этом мире самоубийство считалось не только тягчайшим грехом перед ортодоксальными Церквями, но и уголовным преступлением, караемым по всей строгости закона.

И Клейн прекрасно понимал подоплеку таких запретов. Во-первых, отчаявшиеся бедолаги частенько топились, а неупокоенный утопленник имел все шансы переродиться в злобного водяного духа. А во-вторых, в моменты сведения счетов с жизнью людей захлестывали столь темные, извращенные эмоции, что сам акт суицида уподоблялся кровавому «жертвоприношению», способному найти отклик у кошмарных, сокрытых во мраке сущностей.

В результате мертвая плоть или вещи вокруг покойника пропитывались скверной, неся в себе смертоносные проклятия.

Та самая кукла, приносящая несчастья, запертая за вратами Чаниса в Тингене, появилась на свет именно по такому, донельзя мрачному сценарию.

Поэтому семь великих Церквей, опираясь на догматы, наложили строжайшее табу на суицид, а королевский двор послушно подкрепил это соответствующими законами.

Хотя Клейну весь этот официоз казался откровенно нелепым: неужто человек, решивший залезть в петлю, испугается судебного иска или тюремной камеры?

Майк проворно строчил в блокноте. Он уже приоткрыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, как подоспевший хозяин заведения водрузил на стол поднос с едой.

— Утолите для начала голод, а беседу продолжим чуть позже, — репортер кивнул на тарелку с тостами.

— Благодарю, — старушка принялась откусывать пищу крошечными, аккуратными кусочками, вновь демонстрируя безупречное воспитание.

Заказ был весьма скромным, так что с завтраком она разделалась быстро.

С явным сожалением проглотив последние капли кофе, женщина потерла виски и умоляюще произнесла:

— Вы не позволите мне немного вздремнуть перед тем, как мы продолжим? На улице было так невыносимо холодно…

— Разумеется, отдыхайте, — без малейших колебаний разрешил Майк.

Рассыпавшись в благодарностях, старушка свернулась клубочком прямо на жестком стуле и мгновенно провалилась в сон.

Майк тем временем обернулся к их первому собеседнику:

— Сдается мне, вы знаете эти края как свои пять пальцев. Не согласитесь ли стать нашим проводником? Скажем, за три суля в день? Прошу простить мою бестактность, я так и не узнал вашего имени.

Мужчина торопливо замахал руками:

— Что вы, что вы, это слишком щедро! Я в доках спину надрываю, и то порой дай бог один суль за смену выходит.