Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 97
– Ну, Гендос, – прошептал Кабан, вытирая пот со лба. Пар валил от него, как от закипевшего самовара. – Это было… Это было просто охренеть. Мы их как котят раскидали. Они даже пикнуть не успели!
– Это дисциплина и тактика, Серега, – я улыбнулся, глядя на своих пацанов. – Вы сработали идеально. Горжусь вами, мужики.
Мы поднялись и бесшумно растворились в зимней ночи.
На следующий день район гудел. Слухи о том, что неизвестная, неуловимая «теневая бригада» в кромешной темноте уничтожила банду вооруженных южных цеховиков и сдала их КГБ, разлетелись по Москве со скоростью света.
Криминальный мир был в панике. Никто не понимал, кто эти люди. Никто не знал их лиц. Моя Гвардия стала легендой, призраком, пугающим уличную шпану до икоты.
А я сидел в своем теплом кабинете в райкоме комсомола. На столе лежал свежий номер «Комсомольской правды». В нем красовалась большая статья о том, как передовой Экспериментальный отряд ПТУ‑31 помог починить крышу детскому саду и собрал рекордное количество макулатуры. Фотография Игоря Вельтищева, пожимающего мне руку, прилагалась.
Два мира. Две реальности. И я был кукловодом в обеих.
Вечером я зашел в рыбный отдел Универмага. Светочка стояла за прилавком в белоснежном халатике, аккуратно раскладывая банки с килькой. Увидев меня, она расцвела.
– Геночка! А мне Зоя Михайловна сказала, что ты вчера до ночи на комсомольском собрании пропадал. Устал, наверное?
Я подошел к прилавку. Взял ее прохладную руку. Поцеловал пальчики.
– Очень устал, Светик. Прения были жаркие. Долго спорили, как лучше родине служить. Но мы пришли к консенсусу.
Она нежно улыбнулась.
– Какой ты у меня правильный. Настоящий комсомолец. Идем сегодня в кино? Говорят, «Белое солнце пустыни» снова показывают.
– Идем, родная. Обязательно идем.
Я смотрел на эту чистую, наивную девочку и понимал, что всё это было не зря. Сломанные кости, риск, грязные игры с КГБ и цеховиками. Всё это было ради того, чтобы она могла спокойно стоять здесь и улыбаться, не боясь, что завтра в этот магазин ворвутся урки Баксана или отморозки Рустама.
Мой район был чист. Моя совесть старого солдата была спокойна.
Впереди был март тысяча девятьсот семьдесят первого года. Впереди были новые вызовы. Но я знал: пока моя Гвардия держит периметр, а я держу руку на пульсе, этот город будет спать спокойно.
Глава 21
«Если струны на вашей гитаре засалились, потеряли звонкость и звучат глухо, как бельевая веревка, не торопитесь бежать в подворотню к спекулянтам и отдавать втридорога за новый импортный комплект. Советские музыканты знают проверенный рецепт: снимите струны, сверните их аккуратным кольцом и прокипятите минут пятнадцать в обычной воде с добавлением пары ложек пищевой соды. Жир и грязь уйдут, а металл снова запоет ярко, чисто и с надрывом».
Маленькие хитрости
Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года выдался суровым, снежным и колючим. Зима не собиралась сдавать позиций, но в воздухе уже чувствовалось едва уловимое, звенящее напряжение грядущей весны. Для кого‑то двадцать третье февраля в этом времени было просто очередным красным днем календаря. Днем Советской Армии и Военно‑Морского Флота. Очередным поводом для казенных речей с трибун, вручения гвоздик и законных ста граммов под селедочку.
Но для меня, старого кадрового офицера, чья душа была намертво спаяна из пороховой гари Афгана, ледяной грязи чеченских гор, чести и доблести, этот день всегда был святым. В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, мы в этот день пили молча, не чокаясь, глядя в стылое небо. И сейчас, находясь в теле восемнадцатилетнего пэтэушника, я не мог позволить, чтобы этот праздник превратился в дежурную комсомольскую отписку с унылым чтением стихов про «границы на замке».
К этому концерту в Доме культуры мы с моей Гвардией готовились так, словно нам предстояло брать штурмом укрепленный укрепрайон. Мы сутками торчали в засыпанном снегом подвале Славы Джими. Волосатый звукорежиссер, привыкший к западному року и психоделике, поначалу крутил носом, когда я принес ему репертуар. Но стоило мне взять пару аккордов и спеть вполголоса, как его круглые ленноновские очки поползли на лоб, а руки сами потянулись к тумблерам микшерного пульта.
– Мэн, – выдохнул тогда Джими, роняя самокрутку. – Это же… это как пулей в грудь. Это не совок. Это настоящий, рвущий душу хард‑рок, только про войну. Откуда ты берешь такие аккорды?
– Из жизни, Слава, – мрачно ответил я, подстраивая струну. – Из той жизни, которую лучше никому не видеть. Пиши давай.
И вот настал этот вечер. Двадцать третье февраля.
Актовый зал ДК был набит битком. Воздух густо пах мастикой, дешевым парфюмом, хвоей, влажной шерстью шинелей и пальто. В первых рядах сидели они – ветераны Великой Отечественной. Мужики, которым сейчас было по сорок‑пятьдесят лет. Многие с сединой, с глубокими морщинами, некоторые с пустыми рукавами пиджаков. На их груди тускло поблескивали настоящие, заработанные кровью ордена Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За отвагу».
Рядом с ними сидело руководство района, директора заводов, наш неутомимый комсорг Игорь Вельтищев и, разумеется, директор ПТУ. Галерка гудела – там собралась местная молодежь, наши друзья, стиляги и просто ребята с района, пришедшие послушать «тех самых отмороженных музыкантов», про которых шепталась вся Каширка.
Мы стояли за тяжелыми бордовыми кулисами. Давид нервно крутил в пальцах барабанные палочки. Шуруп, бледный как полотно, протирал гриф своего чехословацкого баса. Кабан и Михан, одетые в строгие костюмы (которые едва сходились на их могучих плечах), дежурили по краям сцены, обеспечивая глухой периметр безопасности.
Я выглянул в зал. Нашел взглядом пятый ряд. Там, в скромном, но безумно идущем ей платье, сидела моя Светочка. Она поймала мой взгляд, и ее губы тронула нежная, ободряющая улыбка. Ради таких глаз хотелось свернуть горы.
Конферансье, сухонький мужичок в бабочке, откашлялся в микрофон, пробурчал дежурные слова о величии советского оружия и наконец объявил:
– А сейчас перед вами выступит вокально‑инструментальный ансамбль «Гром»! С музыкально‑патриотической композицией!
Зал ответил вежливыми, жидкими аплодисментами ветеранов и свистом галерки.
Мы вышли на сцену. Я подошел к микрофону. Отрегулировал стойку. Взял свою самопальную электрогитару, в которую Слава Джими впаял какие‑то немыслимые японские звукосниматели, добытые за бешенные деньги у дипломатов.
В зале стоял тихий гул. Люди ждали чего‑то привычного. «Дан приказ ему на запад» или бодрых маршей в исполнении детского хора.
Я посмотрел на первый ряд. На седых мужиков с орденами. Они прошли через ад. Они брали Берлин. Они видели то, что мне только предстояло увидеть в своих будущих, еще не начавшихся войнах. Я знал, о чем буду петь.
– Добрый вечер, – мой голос, усиленный аппаратурой, низким, густым басом ударил по залу, заставив гул мгновенно стихнуть. – Сегодня праздник тех, кто знает цену мирному небу. Тех, кто оставлял свою молодость и кровь в снегах под Москвой, в степях под Сталинградом и на улицах чужих городов. Этот концерт – для вас, солдаты и офицеры!
Я кивнул Давиду.
Резкий, хлесткий удар по тарелкам. Шуруп выдал тяжелый, пульсирующий басовый рифф. Я ударил по струнам, врубая жесткий овердрайв.
Это была песня группы «Любэ». «За тебя, Родина‑мать». Игорь Матвиенко напишет ее еще очень не скоро, но ее энергетика была вечной, вневременной. В ней не было казенного советского пафоса. В ней была своя окопная правда.
Да, пришлось изменить слово «Богу» на «народу», во избежание возможных проблем. Но и так вышло неплохо. Зал вздрогнул. Ветераны в первых рядах выпрямились. Этот ритм, тяжелый, маршевый, пробивал до печенок. Это была музыка идущей в атаку пехоты. Звук лязгающих траков.