Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 136

Вечером в бывшем кинотеатре «Авангард» гудел вентилятор, который Витька Шуруп собрал из списанных запчастей. Моя Гвардия сидела на матах, отдыхая после спаррингов.

Я включил радиоприемник. Диктор голосом, полным справедливого гнева, вещал о происках американского империализма.

– … Тайный визит Генри Киссинджера в Пекин свидетельствует о попытках правящих кругов США внести раскол в антиимпериалистический фронт…

Я сделал звук тише.

События развивались с пугающей скоростью. Девятого июля Киссинджер, советник Никсона по нацбезопасности, тайно прилетел в Китай. В моей памяти эта дата была выжжена каленым железом. Это был тот самый геополитический разворот, который навсегда изменит баланс сил в мире. Америка и Китай начинали сближение, дружа против Советского Союза. Холодная война вступала в новую, самую коварную фазу.

– Слышали? – я обвел взглядом своих парней. – Киссинджер в Пекине чаи гоняет.

Шуруп поправил сползшие очки.

– Ген, а нам‑то что с того? Где Пекин, а где мы. У нас тут свои разборки. Вон, говорят, на рынке новые фарцовщики появились, дерзкие.

– Эх, Витя… – я тяжело вздохнул, садясь на усилитель. – Пекин – это не просто точка на карте. Это звоночек. Очень громкий звоночек. Америка поняла, что в лоб нас не пробить. Вьетнам они проигрывают. Поэтому они включают мозги. Они стравливают нас с китайцами. Они будут душить нас экономически. И если мы будем сидеть и радоваться, что у нас ракет больше, мы проспим тот момент, когда в наших магазинах пропадет нормальная колбаса, а за импортные джинсы молодежь будет готова продать Родину.

Я посмотрел на Давида, который задумчиво крутил барабанные палочки.

– Чтобы выжить в восьмидесятых и девяностых, нам нужна экономика, которая рвет западную на куски. Не только по выплавке чугуна, а по товарам для людей. По магнитофонам, по машинам, по шмоткам. А с этим у нас беда.

– И че делать? – насупился Михан. – Мы ж не министры. Мы пацаны с Каширки. Наше дело – район держать да музыку играть.

– Всё начинается с района, Михан. И с правильных идей, вложенных в правильные головы, – я посмотрел на часы. – Ладно. Сворачиваемся. У меня сегодня ночное рандеву. И не с девчонкой.

Встреча была назначена в Нескучном саду. Глубокой ночью.

Место идеальное. Тенистые аллеи, старые беседки, густые заросли сирени. Прослушать разговор на открытом воздухе, в движении, технически невозможно даже для параноиков из Пятого управления КГБ.

Александр Николаевич Шелепин приехал без кортежа. Обычная черная «Волга» осталась на Ленинском проспекте. В парк он вошел в сопровождении лишь одного человека – моего старого знакомого Олега Ивановича Баринова. «Глухой» шел чуть позади, сканируя темноту цепким взглядом оперативника СМЕРШа.

Шелепин, в легком плаще и надвинутой на глаза шляпе, выглядел как обычный московский интеллигент, вышедший подышать перед сном.

Я ждал его на аллее у Москвы‑реки. Вода черным зеркалом отражала редкие фонари.

– Доброй ночи, Александр Николаевич.

– Здравствуй, Гена, – Шелепин кивнул. Мы пошли медленным шагом вдоль парапета. – Смирнов докладывал про твои «красные ящики» на заводах. Директора воют, парторги жалуются в ЦК на подрыв авторитета. Ты сломал им уютную вертикаль. Но… экономический эффект поразительный. За три месяца твои подопечные предприятия выдали сверхплановой экономии на два миллиона рублей. Госплан в шоке.

– Это только косметика, Александр Николаевич, – я засунул руки в карманы, вдыхая запах сырой речной воды. – Мы просто заклеили пластырем пробитую артерию. Ящики работают, потому что люди поверили, что их идеи кому‑то нужны и за них платят наличными. Но на макроуровне это не спасет.

Шелепин резко остановился. Повернулся ко мне.

– Опять ты за свои пророчества, Мордов. Я вычистил МВД. Щёлоков сидит тише воды. Коррупционные потоки с юга перекрыты. Мы вливаем деньги в оборонку и тяжелую промышленность. Что тебе опять не так?

Я выдержал его тяжелый, давящий взгляд. Внутри меня закипала злость человека, который видит, как корабль идет на айсберг, а капитан радуется, что палуба чисто вымыта.

– Вы слышали про визит Киссинджера в Китай? – спросил я тихо.

– Разумеется. Политбюро анализирует ситуацию. Это неприятный демарш Никсона.

– Это не демарш. Это удавка на нашей шее, – я шагнул ближе. – Они создают экономический альянс, который оставит нас на обочине. Америка даст Китаю технологии. Они зальют мир дешевыми товарами. А мы будем гордиться ракетами, пока наши граждане стоят в очередях за чешской обувью и югославскими гарнитурами. Вычистить коррупцию мало! Нужно заставить экономику крутиться!

Я сделал глубокий вдох. Я собирался произнести слово, которое в СССР образца 1971 года звучало как ересь. Как измена Родине.

– Нам нужна конкуренция.

Слово повисло в влажном ночном воздухе. Баринов за спиной Шелепина чуть слышно хмыкнул, словно я только что при нем выругался матом в церкви.

Шелепин сузил глаза. Его лицо превратилось в каменную маску.

– Ты ходишь по очень тонкому льду, студент. Конкуренция – это волчий закон капитализма. У нас есть социалистическое соревнование. У нас есть план. Мы не будем стравливать советских рабочих друг с другом ради наживы. Это ревизионизм. За такие разговоры при Иосифе Виссарионовиче ты бы уже ехал в теплушке на Колыму.

– А при Леониде Ильиче мы приехали бы к тому, что через пятнадцать лет эта страна развалится! – я не сдержался. Мой голос сорвался на рык.

Я забыл о субординации. Я был полковником, кричащим на генерала.

– Ваше соцсоревнование – это фикция! Вымпелы и грамоты! Кому нужен ваш вымпел, если за него нельзя купить жене нормальные сапоги⁈ Вы посмотрите на наш автопром! Почему завод выпускает «Москвич», у которого через пару лет начнёт всё сыпаться? Да потому что за ним очередь на пять лет вперед! Директору плевать на качество! Ему не нужно бороться за покупателя. У него купят любое говно, потому что альтернативы нет!

Шелепин молчал, сжав челюсти. Он слушал.

– Вы думаете, я предлагаю вам капитализм? Нет! Я предлагаю вам здравый смысл, – я начал рубить воздух ладонью, вколачивая аргументы. – Оставьте тяжелую промышленность, оборонку, космос под жестким планом. Там конкуренция не нужна, там нужен приказ. Но всё, что касается товаров народного потребления – одежда, электроника, автомобили, еда – отпустите вожжи!

Я подошел к парапету, облокотился на гранит.

– Разделите монополии. Создайте два, три параллельных государственных треста, выпускающих, скажем, телевизоры. Дайте им госзаказ на базовый объем, а всё, что сверх того – пусть реализуют через хозрасчет. Пусть директор сам решает, какую премию платить инженеру за новую схему кинескопа. Пусть они дерутся за покупателя! Пусть тот трест, чьи телевизоры не ломаются через месяц, получает сверхприбыль, а тот, кто гонит брак – банкротится. Государственное, партийное банкротство! Со снятием директора и переводом его в грузчики!

Шелепин медленно достал из кармана портсигар. Долго вертел в пальцах папиросу, не прикуривая.

– Ты предлагаешь косыгинские реформы, доведенные до абсолютного, капиталистического цинизма, – наконец произнес он. Голос его был тихим, задумчивым. – Ты понимаешь, что если мы введем рыночные механизмы, мы породим безработицу? Неэффективные заводы закроются. Куда девать людей?

– Переучивать. Строить новые, высокотехнологичные производства. Это лучше, чем держать миллионы людей на дотациях, заставляя их имитировать работу и спиваться от бессмысленности своего труда! – я повернулся к нему. – Александр Николаевич. Америка и Китай скоро объединят усилия. Если мы не создадим гибкую, агрессивную экономику, мы проиграем Холодную войну. Мы проиграем ее не в космосе и не в ракетах. Мы проиграем ее на полках универсамов. Потому что когда человек видит, что его страна делает лучшие танки, но не может сшить нормальные джинсы – он перестает верить в систему.

В Нескучном саду крикнула какая‑то ночная птица. Ветер с реки донес запах тины.