Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 125

– Слава, – я подошел к пульту. – Пошли людей Морозова в известном направлении. Мягко, но непреклонно. Никаких фестивалей под их дудку. Мы не ручные пудели. Мы играем здесь, для своих. Если Морозов захочет нас купить, пусть приходит сам, ножками, в наш подвал. Я с ним поговорю.

Джими поник, но спорить не стал. Он знал, что моя воля в этом Центре – закон.

Вечером я сбежал от всей этой комсомольско‑диверсионной суеты. Мне нужен был глоток чистого воздуха. Мне нужна была она.

Светочка ждала меня на нашем любимом месте, у старого фонтана в парке Горького. Она была в легком весеннем плаще, с распущенными волосами, которые трепал теплый ветер. Увидев меня, она просияла той самой улыбкой, от которой у меня, битого жизнью солдата, переворачивалось всё внутри.

Я подошел, обнял ее, уткнувшись лицом в пахнущие ромашковым шампунем волосы.

– Геночка, ты пахнешь сигаретами и… чем‑то еще. Каким‑то железом, – она чуть отстранилась, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде сквозила нежная, женская тревога.

Она чувствовала. Женщины всегда чувствуют, когда их мужчины готовятся к войне.

– Это запах типографской краски, Светик. Отчеты в райкоме писал весь день, – соврал я, мягко целуя ее в нос. – Пойдем в кино? В «Иллюзионе» показывают французскую комедию. Проветрим головы.

Мы шли по аллее, держась за руки. Света щебетала о каких‑то забавных покупателях в Универмаге, о новых туфлях, которые «выкинули» в продажу в конце месяца. Я слушал ее голос, как самую прекрасную музыку на свете.

Рядом с ней я забывал о Шелепине, о КГБ, об алмазах и прогнившей номенклатуре. Рядом с ней я был просто молодым, влюбленным парнем. И я понимал: если я не вычищу эту гниль из системы сейчас, то через двадцать лет эта гниль сожрет страну, и моя Светочка будет стоять в очередях за гуманитарной тушенкой, сжимая в кармане обесценившиеся миллионы рублей.

Я не мог этого допустить. Я не имел права проиграть.

Ночь перед операцией «Огранка» выдалась бессонной.

Я сидел в нашей котельной один. Кабан, Михан и Шуруп уже были проинструктированы, экипированы и отправлены спать.

На столе перед мной лежал разобранный, смазанный и готовый к бою пистолет ТТ – трофей, добытый у баксановских урок и тщательно припрятанный «на черный день». Я не собирался убивать. Но я слишком хорошо знал, что такое непредвиденные обстоятельства на задании. Если курьеры с алмазами окажутся вооружены и начнут стрелять, я не отправлю своих парней под пули с голыми руками.

Я собирал пистолет, щелкая деталями в тишине подвала. Лязг металла успокаивал нервы.

Пятница. Поезд «Москва‑Ташкент». Курьер с камнями.

Мы должны были зайти на станции в Рязани, отработать чисто, как поездные воры, и сойти до того, как сопровождающие поймут, что произошло. Без крови. Без шума.

Дверь котельной тихо скрипнула.

Я мгновенно перекинул собранный ствол, наводя его на дверной проем. Палец лег на спуск.

На пороге стоял Димка «Штопор». Пятнадцатилетний волчонок, которого мы подобрали на рынке и сделали «сыном полка». Пацан стоял, засунув руки в карманы потертой куртки, и бесстрашно смотрел на направленный на него пистолет.

– Не стреляй, командир. Это я, – хрипловато произнес он, не отводя взгляда.

Я опустил ствол. Поставил на предохранитель и сунул за пояс под куртку.

– Ты почему не спишь, боец? Завтра тренировка в восемь ноль‑ноль. Кабан с вас три шкуры спустит.

Штопор прошел в подвал, сел на перевернутый ящик напротив меня.

– Я знаю, что вы завтра идете на дело, Ген. На серьезное дело, – подросток посмотрел на меня исподлобья. – Я не дурак. Я вижу, как Кабан монтировки в тряпки заматывает, чтобы не звенели. Как Шуруп рации настраивает.

Он шмыгнул носом.

– Возьми меня с собой, командир.

Я тяжело вздохнул. Подошел к пацану, сел рядом.

– Штопор. Послушай меня внимательно. То, куда мы завтра идем – это не рыночных барыг щипать. Это игры, где за ошибку не ставят фингал. За ошибку там дырявят голову и закапывают в лесу без креста. Тебе пятнадцать лет. Твое дело – учиться электронике у Шурупа, качать мышцы у Михана и читать книги, которые я тебе дал.

– Я маленький. Юркий. Я в любую щель пролезу, – упрямо гнул свое Штопор, сжимая кулаки. – Я могу на стреме постоять. Могу отвлечь. Гена, вы меня из такого дерьма вытащили. Отчим меня чуть не убил, а вы мне жизнь дали. Я за вас любому глотку перегрызу. Возьми меня!

Я смотрел на этого колючего, битого жизнью пацана. В нем не было страха. В нем была только фанатичная, собачья преданность. Та самая преданность, на которой строятся лучшие спецподразделения мира.

Но брать ребенка на перехват контрабандистов с крышей в МВД я не имел права. Ни юридического, ни морального.

Я положил тяжелую руку ему на плечо. Сжал так, чтобы он почувствовал мою силу и уверенность.

– Дима. Ты – наш брат. Ты часть Гвардии. И именно поэтому ты завтра останешься здесь.

Я заглянул ему в глаза, заставляя слушать.

– Если мы завтра не вернемся… Если что‑то пойдет не так и нас закроют, ты останешься за старшего на районе. Ты пойдешь к участковому Сидорчуку и передашь ему один конверт, который я спрятал в тайнике. И ты должен будешь охранять Светочку. Ни на шаг от нее не отходить. Понял меня? Это приказ командира. Самый важный приказ.

Штопор побледнел. Он понял, что я не шучу и не пытаюсь от него отмахнуться. Я доверил ему самое ценное.

Он судорожно сглотнул, выпрямил худую спину и кивнул.

– Понял, командир. Ни одна мразь к ней не подойдет. Я всё сделаю.

– Вот и молодец. А теперь марш спать.

Когда пацан ушел, я остался в котельной один. Проверил рации. Сунул в карман запасную обойму.

Завтрашний день должен был переломить хребет южной алмазной мафии. И если Семичастный и Шелепин не струсят, если они пустят эти доказательства в ход – мы перепишем историю.

Я выключил свет. Погрузился во тьму. Спать не хотелось. Мой разум уже ехал в том поезде, просчитывая тайминги, пути отхода и сектора обстрела.

Завтра. Всё решится завтра.

Железнодорожный вокзал Рязани встретил нас промозглым пятничным вечером. Ветер гонял по перрону мусор, пахло креозотом, жареными беляшами и угольным дымом. Пассажиры с необъятными чемоданами и перевязанными шпагатом коробками суетились, ожидая прибытия поезда № 5 «Москва‑Ташкент».

Мы с Гвардией стояли в тени багажного отделения, сливаясь с толпой провожающих. Одеты неприметно: потертые куртки, кепки‑восьмиклинки, надвинутые на глаза. Ничто в нас не выдавало ни комсомольских активистов, ни уличных бойцов. Четверо обычных работяг, едущих на шабашку.

– Время, командир, – тихо сказал Кабан, покосившись на огромные вокзальные часы. – Через пять минут прибытие. Стоянка всего десять минут.

– Знаю, Серега, – я достал из кармана мятый билетик. Мы взяли билеты заранее, чтобы легально зайти в нужный вагон. – Повторяем диспозицию. Курьер – вагон номер семь, купе номер четыре. Он едет под видом инженера‑геолога. Приметы: лысеющий, в роговых очках, на левой щеке шрам. Дипломат с камнями из рук не выпускает.

Я обвел пацанов тяжелым взглядом.

– В соседнем, третьем купе, едет его сопровождение. Двое топтунов. Это не урки Баксана, это менты в штатском из управления Журавлёва. Стволы у них боевые.

Шуруп нервно сглотнул, поправляя воротник.

– Ген, а как мы их… того? В поезде же люди, крик поднимется. Нас на следующей станции ОМОН с собаками встретит.

– Никакого крика не будет, Витя. Мы отработаем как классические поездные клофелинщики, только без химии. Исключительно биомеханика и эффект неожиданности.

Я посмотрел на Михана.

– Михан, Кабан. Вы заходите первыми. Ваша цель – третье купе. Топтуны. Блокируете им дверь снаружи. Если дернутся выйти – глушите жестко, но без крови. Усыпляете их.

– А ты, Гендос? – пробасил Михан.

– Я беру курьера. Шуруп на стреме в коридоре, контролирует проводницу. Как только дипломат у меня, срываем стоп‑кран в тамбуре и уходим в зеленку до того, как поезд наберет скорость. Всем ясно?