Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 124

Семичастный нахмурился, вглядываясь в схему.

– Это теория. Где доказательства?

– Доказательства будут через три дня. В пятницу ожидается крупный транзит. Курьер с неограненным сырьем поедет не спецтранспортом, а обычным поездом «Москва‑Ташкент». Это старый, проверенный способ. Никто не будет искать миллионы в грязном чемодане у обычного командировочного в плацкарте. Его будут страховать двое топтунов из лояльных генералу Волкову милицейских чинов.

Я ткнул карандашом в точку на нарисованном маршруте.

– Вы не можете их взять официально. Они скинут груз, или у них окажутся непробиваемые документы прикрытия. Но это могу сделать я. Моя Гвардия. Мы зайдем в поезд на станции в Рязани. Работаем чисто, под видом поездных катал или хулиганов. Забираем груз. Курьер не пойдет в милицию писать заявление о краже контрабандных алмазов. А мы передаем камни вам. И вот тогда у вас на руках будет физическое доказательство – сырье, которое не числится ни в одном реестре, но имеет характерные признаки якутской добычи.

Семичастный выпрямился. Он посмотрел на Шелепина, потом снова на меня. Скепсис в его глазах начал сменяться профессиональным, холодным расчетом.

– Восемнадцать лет… – тихо пробормотал он. – Откуда в тебе эта дьявольская хватка, Мордов?

– Я быстро учусь, товарищ Семичастный. Улица – хороший учитель. А книжки по истории – еще лучше.

Я шагнул к двери.

– Подумайте над этим, товарищи. И над тем, что я сказал про деревни в землянках и дотации республикам. Вы пытаетесь лечить рак анальгином. Пока вы не перекроете кислород их теневой экономике, они будут покупать власть на корню. Я помогу достать вам этот кислородный вентиль. Но решение за вами.

Я не стал дожидаться их ответа. Я открыл дверь и вышел из кабинета, оставив двух самых могущественных людей Советского Союза переваривать мою наглость и мою правду.

На улице дышалось легко. Весенняя Москва гудела, смеялась и звенела трамваями. Я отпустил правительственную машину у метро и спустился в подземку.

Мне нужно было возвращаться в свой мир. В мир, где я был не тайным агентом и политическим диверсантом, а заместителем заведующего отделом райкома комсомола, командиром Экспериментального Молодежного Центра и просто Геной Мордовым, студентом‑выпускником.

Жизнь моего Центра на окраине Каширки кипела, как вода в ядерном реакторе.

Здание старого кинотеатра «Авангард», выбитое мной через перепуганного комсорга Игоря Вельтищева, преобразилось до неузнаваемости. Мы вымели оттуда всю пыль и тлен застоя.

Когда я вошел в фойе, меня оглушил гул голосов, писк радиодеталей и ритмичные, хлесткие удары тел о борцовские маты.

На первом этаже Витька Шуруп, нацепив на нос толстые очки, стоял у длинного стола, усыпанного микросхемами, транзисторами и паяльниками. Вокруг него толпилось с десяток вихрастых пацанов лет четырнадцати‑шестнадцати. Местная шпана, которая еще вчера стреляла мелочь у метро, теперь завороженно смотрела, как Шуруп собирает портативный радиопередатчик из списанных деталей ДОСААФ.

– Поняли, салаги? – вещал Витька, авторитетно поправляя очки паяльником. – Контур должен быть замкнут чисто. Иначе вместо полезного сигнала поймаете переговоры таксистов.

– Привет, технари, – я похлопал Витьку по плечу. – Как успехи?

– О, командир! – Шуруп просиял. – Всё по плану. Вчера наладили прослушку… то есть, я хотел сказать, дистанционный микрофон направленного действия! Бьет на сто метров через стекло. Пацаны схватывают на лету!

Я одобрительно кивнул. Витька стал настоящим начальником технического отдела. Он нашел себя. А эти пацаны, вместо того чтобы пополнять ряды будущих ОПГ девяностых, сейчас получали навыки, которые сделают их элитой инженерии или связи.

Я прошел в бывший зрительный зал. Здесь всё было жестче.

Кресла давно демонтировали. Пол устилали плотные брезентовые маты. Запах пота, разогретых мышц и мужской агрессии висел в воздухе.

В центре зала Кабан и Михан – мои верные преторианцы, облаченные в темно‑синие спортивные костюмы с белыми лампасами – гоняли старшую группу. Человек тридцать крепких парней, с которых семь потов сходило под безжалостными командами моих сержантов.

– Не спать! Локоть выше! Корпус крути, кому сказал! – ревел Кабан, прохаживаясь между парами, отрабатывающими броски. – На улице тебе никто не будет кланяться! Убьют и фамилию не спросят! Жестче вход!

Я остановился у края матов, сложив руки на груди. Я наблюдал, как мои ребята куют из уличного сброда дисциплинированную, смертоносную машину. Я внедрил здесь элементы армейского рукопашного боя, смешанные с уличной грязной тактикой, которую выучил в своем прошлом‑будущем. Никаких красивых стоек из кино про карате. Только эффективное выживание: удары в горло, колени в пах, жесткие скрутки суставов.

Михан заметил меня, остановил тренировку коротким свистком и подбежал.

– Здоров, Гендос! – здоровяк вытер пот со лба полотенцем. – Как съездил к большим дядям?

– Нормально, Михан. Дяди думают, – я усмехнулся. – Как пополнение?

– Звери, а не пацаны. Горят желанием работать. Вчера пару местных барыг, которые пытались на районе спекулировать, так упаковали и в милицию сдали, что Сидорчук нам магарыч выставил. Район чистый, как слеза.

– Молодцы. Готовьте основной костяк. В пятницу у нас будет выездное мероприятие. Командировка.

Кабан, подошедший следом, хищно оскалился.

– Поезд? Кого‑то брать будем?

– Да, Серега. Будем брать. Подробности завтра в котельной, узким кругом.

Глава 10

«Если в поезде дальнего следования вам попались шумные или подозрительные попутчики, а ехать еще долго, не пытайтесь вступать в открытый конфликт – проводница не поможет, а милиция на перроне может опоздать. Советский командировочный знает: достаточно демонстративно достать из портфеля толстую тетрадь, ручку и начать задумчиво, глядя на соседей, что‑то записывать, периодически поправляя значок на лацкане. В 90% случаев блатные и скандалисты решат, что вы „из органов“, и в купе до самого конца пути воцарится мертвая тишина».

Маленькие хитрости

Я поднялся на второй этаж, в святая святых нашего Центра – студию Славы Джими.

Здесь царила атмосфера чистого, незамутненного творческого безумия. Стены, обитые картоном, глушили звук, но бас‑бочка Давида пробивала даже эту преграду.

Слава Джими сидел за огромным, похожим на пульт управления космическим кораблем микшером, добытым немыслимыми путями у знакомых фарцовщиков. Он кивал в такт тяжелому, тягучему ритму, вскидывая длинные волосы.

На сцене, сооруженной из поддонов, стоял мой новый солист – паренек по имени Рома, с хриплым, луженым голосом, который я выцепил из заводской самодеятельности. Я больше не мог позволить себе торчать на сцене каждый вечер – статус функционера райкома обязывал соблюдать хоть какие‑то приличия, да и времени катастрофически не хватало. Я стал серым кардиналом группы «Гром», автором текстов и музыки, а лицом коллектива стали мои парни.

Они репетировали новую вещь, которую я написал для них пару дней назад.

– Я хочу быть с тобой! – хрипел Рома в микрофон, вжимаясь в стойку. – Я хочу быть с тобой… И я буду с тобой!

Илья Кормильцев и Слава Бутусов еще только ходили в школу, а их будущий гимн уже разрывал подмосковные динамики, заставляя вибрировать стекла.

Джими заметил меня, нажал кнопку и сдернул наушники.

– Мэн! Ты вовремя! – завопил звукорежиссер, вскакивая. – Это просто отвал башки! Твои тексты – это атомная бомба! Вчера ко мне подходили люди от Стаса Морозова из ЦК комсомола. Предлагают путевку на Всесоюзный фестиваль студенческой песни! Представляешь? Официальная сцена! Телек!

Мой взгляд заледенел. Стас Морозов. Тот самый мажор из ЦК ВЛКСМ, циничный карьерист, который пытался надеть на нас ошейник и приручить, сделав из «Грома» карманных бунтарей для показухи.