Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 123

Меня провели в просторный кабинет, обшитый светлым дубом. За огромным столом сидел Александр Николаевич Шелепин. Он выглядел измотанным. Глубокие тени залегли под его холодными, пронзительными глазами. Лицо осунулось, приобретя землистый оттенок. Человек тащил на себе вес империи, которая сопротивлялась его железной руке.

Я неторопливо поздоровался и сел в предложенное кресло.

– Изучаешь обстановку, Мордов? – сухо спросил Шелепин, откладывая массивную перьевую ручку.

– Наблюдаю, Александр Николаевич. Вижу, что маховик со скрипом, но крутится.

Шелепин горько, без тени улыбки усмехнулся.

– Со скрипом… Это мягко сказано. Они бьют по тормозам везде, где могут. Леонид Ильич и его команда сейчас размахивают решениями съезда как щитом. И главная их идеологическая дубина – это концепция «советского народа». Новая, единая, наднациональная общность. Они пытаются нивелировать любые наши попытки навести порядок в республиканских бюджетах, обвиняя нас в великодержавном шовинизме.

Александр Николаевич встал, подошел к окну.

– Геннадий Иванович Воронов, председатель Совета министров РСФСР, и его зам Вячеслав Кочемасов бьются как львы, пытаясь защитить бюджет, – продолжил Шелепин, не оборачиваясь. – Но Госплан стоит насмерть. Отраслевые отделы ЦК и союзное правительство напрямую командуют российскими регионами. Они выкачивают ресурсы из России, чтобы заливать деньгами республики. Это саботаж экономики под прикрытием высоких идеалов интернационализма.

Я слушал его, и внутри меня просыпался старый, битый жизнью полковник. Тот самый полковник, который в 2026 году видел, к чему привели эти «братские» дотации. Я помнил, как после распада великой страны, эти самые республики, десятилетиями жировавшие на российских харчах, вдруг в одночасье забыли всё хорошее. Как они начали плевать в сторону Москвы, радостно заявляя, что это именно они, оказывается, «кормили вечно пьяную Россию», а теперь, наконец‑то, заживут свободно и богато. Вот только почему‑то не зажили…

И я знал, что промолчать сейчас – значит совершить преступление перед будущим.

– Александр Николаевич, разрешите сказать прямо? Вот как бы так, без политесов? – я подался вперед, уперев локти в колени.

Шелепин обернулся. В его глазах мелькнул интерес.

– Говори, Мордов. Для политесов у меня есть аппарат ЦК. От тебя я жду правды.

– Вы говорите про концепцию «советского народа». Красивая сказка. Но математика – наука точная, и она не терпит сказок. Из пятнадцати союзных республик на сегодняшний день только три являются донорами. Всего три! РСФСР, Белорусская ССР и Латвийская ССР. Все остальные – это черные дыры, которые высасывают союзный бюджет.

Я встал с кресла. Мне было тесно сидеть. Восемнадцатилетнее тело пульсировало от энергии, но слова, которые я произносил, были тяжелыми, свинцовыми.

– Если Леонид Ильич и его свита так жаждут создать единого «советского человека», то следует начинать с уравниловки для всех! Иначе получается извращенная картина: граждане РСФСР, русские мужики в Сибири и на Урале, каждый год отнимают хлеб у своих детей, чтобы в Средней Азии или на Кавказе местные баи строили себе мраморные дачи и покупали машины!

Я подошел к столу Шелепина.

– Вы знаете, что такое «длинная, зеленая и пахнет колбасой»? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Шелепин нахмурился.

– Электричка из Москвы в регионы, – тихо ответил он.

– Именно! Колбасные электрички! Это же позор! Столица, как гигантский пылесос, вытягивает всё лучшее, а потом работяги из Рязани, Твери и Тулы едут сотни километров, чтобы купить кусок нормального мяса, которое они же сами и произвели! И в то же время Госплан ставит во главу угла интересы союзных республик, оставляя России лишь жалкие крохи с общесоюзного стола.

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

– Александр Николаевич, вы знаете, что в Брянской области, буквально в нескольких сотнях километров от Москвы, есть целая деревня, которая до сих пор живет в землянках? С самой войны! А ведь прошло уже двадцать пять лет! Четверть века, товарищ Шелепин! Мы ракеты в космос запускаем, Асуанскую плотину египтянам строим, Кубу и Вьетнам защищаем, а у нас бабы в землянках печки‑буржуйки топят!

Шелепин побледнел. Его челюсти сжались так, что побелели скулы. Он был жестким человеком, но он не был слепым. И то, что я говорил, резало его по живому.

– Пора перестать затюкивать собственных граждан ради призрачного интернационализма, – мой голос стал тихим, но в нем лязгала сталь. – Потому что никогда, ни при каких обстоятельствах, мы не станем хорошими. Мы хорошие только до тех пор, пока мы даем деньги, строим заводы, школы и больницы за свой счёт. Как только этот денежный поток иссякнет – а он иссякнет, потому что экономика не выдержит, – мы мгновенно станем для них оккупантами и врагами. И они тут же плюнут нам в спину. Подумайте над этим.

В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина. Было слышно только, как за окном ветер шелестит листьями деревьев.

Шелепин медленно сел в кресло. Он протер лицо руками.

– Ты говоришь страшные вещи, Гена. Вещи, за которые еще недавно можно было пойти по расстрельной статье за подрыв основ государства. Но… я читаю отчеты Воронова. Ты прав. Экономика РСФСР истощена. Но изменить этот курс сейчас, когда Брежнев всё еще имеет колоссальное влияние в ЦК… Это вызовет бунт.

– Значит, нужно лишить их кормовой базы, – мгновенно парировал я. – Выбить у них из‑под ног ту самую финансовую подушку, за счет которой они покупают лояльность московских чиновников.

Я прищурился.

– Мы возвращаемся к тому, о чем говорили недавно. Операция «Огранка». Алмазы. Теневой поток, который питает брежневскую старую гвардию и коррумпированные верхушки южных республик. Пока этот кран не перекрыт, они будут сопротивляться вашим реформам, скупая голоса на Пленумах.

Шелепин нажал кнопку селектора на столе.

– Соедините меня с Семичастным. Срочно. Пусть приедет в Волынское.

Я удовлетворенно кивнул и вернулся в свое кресло. Рубикон был пройден.

Ждать пришлось около часа. Я пил чай, листал подшивку «Правды», делая вид, что меня совершенно не волнует масштаб людей, с которыми я сейчас играю на одной доске.

Дверь кабинета стремительно распахнулась. На пороге появился Владимир Ефимович Семичастный. Бывший председатель КГБ, ныне вновь обретший колоссальную власть в силовом блоке под крылом Шелепина. Энергичный, резкий, с колючим, въедливым взглядом опытного опера.

Он бросил папку на стол, кивнул Шелепину и повернулся ко мне. В его глазах явственно читался скепсис. Еще бы. Перед ним сидел восемнадцатилетний пацан в вельветовой куртке и свитере. Пэтушник. А разговаривать с ним предстояло о вещах, от которых дрожали генералы.

– Александр Николаевич ввел меня в курс дела, – Семичастный оперся обеими руками о стол, нависая надо мной. – Ты утверждаешь, что у тебя есть схема перехвата алмазного трафика. Но, парень, ты хоть понимаешь уровень игры? Это не цеховиков на рынках щемить. Это Гохран. Это спецканалы КГБ и МВД. Там охрана такая, что мышь не проскочит. Почему я должен верить твоим сказкам?

Я медленно поднялся. Я не стал тушеваться. В моей прошлой жизни я ставил на место зарвавшихся генералов, которые пытались отправлять моих бойцов на убой ради красивых отчетов.

Я подошел вплотную к Семичастному и посмотрел ему прямо в глаза. Я включил тот самый взгляд, который невозможно подделать. Взгляд человека, который сам убивал, хоронил друзей и видел изнанку этого мира.

– Потому что я не предлагаю вам сказки, Владимир Ефимович. Я предлагаю вам хирургическую операцию. Без шума, без официальных запросов, которые мгновенно сольют Брежневским кротам в вашем же ведомстве.

Я достал из кармана сложенный листок бумаги – схему, которую мне передал Баринов, и которую я доработал своими аналитическими выкладками. Развернул ее на столе.

– Смотрите. Схема проста до безобразия. Неучтенные алмазы из Якутии не идут в Гохран. Они идут спецрейсами на юг. В Армению и Узбекистан. Там, на подпольных ювелирных фабриках, принадлежащих местным цеховикам под крышей первых секретарей республик, их огранивают. Превращают в драгоценные камни. А дальше – дипломатической почтой через страны соцлагеря в Швейцарию и Лондон. На счета тех самых людей, которые сейчас мешают Александру Николаевичу наводить порядок.