Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 112

И вдруг… сухой, сочный щелчок.

Я нажал на тяжелую латунную ручку. Стальная дверца, смазанная до идеального скольжения, бесшумно, без единого скрипа поплыла на меня.

– Готово, – выдохнул я.

Внутри сейфа, помимо аккуратных пачек рублей и бархатных коробочек с ювелиркой (к которым я даже не притронулся, чтобы не менять квалификацию с политического шпионажа на банальную кражу), лежала она. Красная картонная папка с тесемками.

Я осторожно вытащил ее. Передал Шурупу.

– Снимай. Быстро. Все страницы. Фокус и выдержку не сбей!

Витька развернул свой «Зенит‑Е» с макрокольцами. Защелкал затвор. При свете красного фонаря он методично переворачивал страницы, фиксируя на высокочувствительную пленку черную бухгалтерию генералов МВД. Там были списки, суммы откатов с цехов Штерна, с хлопковых баронов Юга, номера иностранных счетов. Всё то, что Шелепин должен был бросить на стол Политбюро, как атомную бомбу.

Мы отсняли тридцать страниц, когда у меня в кармане дважды коротко, панически завибрировала рация.

Сигнал от Кабана.

Я похолодел. Мы договаривались: если Кабан дает сигнал, значит, произошло что‑то катастрофическое, что он не может решить своими силами на внешнем периметре.

И в ту же секунду я услышал это сам.

Шум моторов. Резкий, визгливый скрежет тормозов прямо под балконом дачи. Хлопанье тяжелых автомобильных дверей.

Музыка в поселке строителей внезапно оборвалась, оставив после себя оглушительную, зловещую тишину.

– Шухер, – не своим, каркающим голосом прохрипел Баринов от двери. – Хозяин вернулся. И не один. С ним милиция.

Твою же дивизию! Какого черта⁈ Журавлёв должен был быть на спецмероприятии в министерстве до самого утра! Сдали? Нас сдали⁈

Времени на раздумья не было. Секунды утекали, как песок сквозь пальцы.

– Витя, пленку в карман! Папку в сейф! Живо! – скомандовал я, вскакивая с колен.

Шуруп дрожащими руками запихнул папку обратно, я захлопнул дверцу и провернул замок. Мы бросились на пол, чтобы снова ползти под инфракрасными лучами к спасительному балкону.

Но было поздно.

Снизу, с первого этажа, раздался страшный грохот выбиваемых входных дверей. Топот десятков подкованных армейских ботинок по мраморной лестнице.

– Блокировать периметр! Собак спустить! Огонь на поражение! – рявкнул чей‑то зычный, командный голос, от которого зазвенели стекла. Это был не Журавлёв. Это был генерал Волков. Цепной пес МВД, прибывший лично за нашими головами.

Мы попали в идеальную, захлопнувшуюся стальную мышеловку.

Шаги уже грохотали по дубовой лестнице, ведущей на второй этаж.

– Под лучи! – крикнул я, толкая остолбеневшего Шурупа на ковер.

Но Витька в панике дернулся. Его тяжелый фотоаппарат, болтающийся на ремне, качнулся и пересек невидимую красную линию.

В ту же секунду весь особняк взорвался оглушительным, парализующим воем сирены. Замигали ослепительные стробоскопы.

– Уходим! В окно! – рявкнул я, вскакивая в полный рост. Прятаться больше не имело смысла.

Дверь кабинета содрогнулась от страшного удара. Ее пытались выбить плечами.

Мы рванули к балкону. Баринов выскочил первым. Я вытолкнул следом оцепеневшего от ужаса Шурупа.

Дверь кабинета с треском разлетелась в щепки. В проеме появились массивные фигуры. МВД.

Они не стали кричать «Стой! Стрелять буду!». Они не собирались брать нас живыми. Они открыли шквальный огонь на подавление.

Автоматная очередь прошила темноту кабинета. Трассеры вспороли дорогие шелковые обои, разнесли в дребезги тяжелую хрустальную люстру. Осколки стекла брызнули во все стороны, впиваясь в мебель.

Я нырнул на балкон рыбкой, перекатываясь по холодному бетону. Пули впились в дверной косяк в дюйме от моей головы, осыпав меня щепками.

– Прыгаем! – я схватил Шурупа за шкирку и буквально перешвырнул его через мраморные перила балкона на мягкий, раскисший газон второго этажа.

Баринов стоял у перил. Старый волкодав СМЕРШа был абсолютно, пугающе спокоен. Он поднял свой пистолет с глушителем, целясь в проем.

– Уходи, студент. Я прикрою, – сухо, без надрыва сказал он.

Он дважды выстрелил в дверной проем. Короткие, глухие пх‑пх. Двое бойцов с криками рухнули на пол кабинета, сбитые с ног кинетической энергией пуль. Но их было слишком много.

Ответная очередь из АКМ ударила по балкону.

Я увидел, как тело Баринова дернулось. Его отбросило на перила. На сером драпе пальто, в районе правого плеча, стремительно расплывалось темное, мокрое пятно. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев на бетон.

– Олег Иванович!

Я рванулся к нему, подхватил падающего старика под мышки. Несмотря на возраст, он был тяжелым, как мешок с песком.

– Брось меня, дурак… Пленку спасай… Она важнее… – прохрипел Баринов, сплевывая на губы кровавую пену.

– Русские своих на войне не бросают! – прорычал я, перекидывая его тело через перила и перепрыгивая сам.

Мы рухнули вниз. Я принял удар на себя, самортизировав падение профессиональным перекатом. Ледяная грязь и мокрый снег забили рот. Правое плечо взорвалось тупой, пульсирующей болью, но кости, слава богу, были целы.

Вокруг дачи творился ад. Со всех сторон светили слепящие лучи прожекторов. Собаки, очнувшиеся от ультразвука, заливались бешеным, хриплым лаем, рвя поводки. За забором завывали сирены милицейских машин. Кольцо сжималось.

Шуруп барахтался в грязи рядом, потеряв свои очки и тихо поскуливая от страха.

– Витя! Вставай! Бежим! – я взвалил раненого Баринова себе на плечи, применяя классический армейский способ переноски «мельница». Семьдесят пять килограммов мертвого веса придавили меня к раскисшей земле.

Мы рванули к забору.

Сзади, с балкона, ударили лучи фонарей.

– Вон они! У забора! Огонь! – завопил кто‑то сверху.

Пули засвистели над нашими головами, с мерзким визгом срезая ветки голубых елей. Я петлял, уходя с линии огня, заставляя полуслепого Шурупа бежать впереди меня зигзагами. Мое молодое тело кричало от натуги. Легкие горели огнем, вдыхая ледяной воздух. Каждый шаг по раскисшей грязи давался с невероятным трудом.

Мы добежали до забора.

Из темноты, с той стороны ограды, вынырнули две гигантские тени. Кабан и Михан. Моя верная Гвардия не ушла. Они не бросили нас, несмотря на приказ отступать при опасности. Они ждали.

Михан, издав звериный, первобытный рык, подпрыгнул, ухватился за верхний край забора и невероятным, нечеловеческим усилием просто вырвал лист зеленого профнастила вместе с клепками. Образовалась рваная дыра.

– Сюда, командир! Быстро! – заорал Кабан, протягивая ручищи.

Я протолкнул Шурупа в дыру. Затем, надрывая спину, перевалил туда стонущего Баринова. Перелез сам, разодрав куртку о рваный край металла.

– В лес! К болотам! Машины там не пройдут! – скомандовал я, подхватывая старика.

Мы бежали через весенний, черный лес. Снежная каша сменялась ледяными, глубокими лужами. Колючие ветки хлестали по лицам, раздирая кожу в кровь. Сзади, неотвратимо, как смерть, нарастал гул погони. Милицейские овчарки брали след. В небо взлетели шипящие осветительные ракеты на парашютах, заливая лес мертвенно‑бледным, дрожащим светом.

Кабан и Михан по очереди несли раненого Баринова. Старик терял сознание. Кровотечение из плеча усиливалось, пропитывая пальто.

– Командир… мы не уйдем, – прохрипел Кабан, передавая Баринова мне. Его лицо было черным от сажи и пота. – Собаки нас догонят через десять минут. Они идут широким фронтом. Нас обложили со всех сторон.

Я остановился. Прислонил Баринова к стволу толстой сосны. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Я огляделся.

Кабан был прав. Это была не уличная драка с урками Баксана. Это была полномасштабная облава МВД. Щёлоковские псы вцепились нам в глотку и не собирались отпускать.

Я достал из кармана рацию. Нажал кнопку передачи. Эфир молчал. Глушилки?

И вдруг, сквозь треск статических помех, раздался до боли знакомый, сухой, безэмоциональный голос.