Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 113

– Мордов. Ты жив?

Майор Смирнов. Мой куратор из КГБ.

– Жив, Валерий Петрович! – я крикнул в рацию, перекрывая отдаленный лай собак. – Но у меня «Глухой» тяжелый! Огнестрел в плечо, артерия цела, но потерял много крови! И нас зажали у Черного болота! Собаки на хвосте!

В эфире повисла долгая, секундная пауза. Смирнов принимал решение. Если он вмешается – это открытая война между КГБ и МВД. Это скандал на уровне Политбюро. Это переход Рубикона.

– Двигайтесь к старой просеке ЛЭП. Три километра на север от вашей позиции, – голос майора стал ледяным и абсолютно спокойным. – У вас пятнадцать минут. Не успеете – я вас не знаю.

Рация отключилась.

– Встали! – я подхватил Баринова. – На север! К ЛЭП! Жить будем!

Эти три километра показались мне марш‑броском в аду. Мы ползли по пояс в ледяной воде болот. Шуруп несколько раз падал, захлебываясь грязной водой, мы поднимали его за шкирку и тащили дальше. Собачий лай неумолимо приближался. Я уже слышал крики преследователей: «Туда пошли! К болоту!».

Наконец, мы вывалились из кустарника на широкую, вырубленную в лесу просеку, над которой возвышались гигантские стальные мачты высоковольтной линии.

Мы упали в грязь, не в силах больше сделать ни шагу. Баринов не подавал признаков жизни. Пульс был нитевидным, кожа на лице стала восковой.

Из леса за нашими спинами выскочили первые тени преследователей. Яркие лучи фонарей ударили по нашим измученным лицам.

– Стоять! Лицом в землю! Оружие на изготовку! – закричали бойцы МВД, беря нас на мушку из АКС. Собаки рвались с поводков, исходя бешеной, плотоядной слюной.

Я закрыл собой Шурупа. Кабан и Михан, тяжело дыша, встали передо мной, сжав свои жалкие свинчатки. Глупая, но отчаянная попытка защитить командира до последней капли крови.

И тут тишину просеки разорвал рев мощных двигателей.

С противоположной стороны, из темноты, прямо на нас вылетели три черные «Волги» без включенных фар. Они ударили по тормозам, подняв веер грязи и талого снега, и встали глухой стеной между нами и милицейским спецназом, перекрывая им директрису стрельбы.

Из первой машины неторопливо, словно вышел на вечернюю прогулку, появился майор Смирнов. На нем был длинный кожаный плащ, полы которого развевались на ветру.

За ним из машин бесшумно, как тени, посыпались крепкие парни в штатском, но с укороченными автоматами АКС‑74У. А вот это уже КГБ. Они рассредоточились за секунду, грамотно используя машины как укрытие, и взяли милиционеров на прицел.

На просеке повисло смертельное, звенящее напряжение. Два силовых ведомства –огромной, ядерной страны стояли друг напротив друга с оружием в руках, готовые нажать на спуск из‑за группы мокрых ПТУшников.

Из‑за спин милиционеров грузно вышел тучный человек в генеральской шинели. Генерал Волков. Лицо его было багровым от ярости, губы тряслись.

– Смирнов! – проревел Волков, брызгая слюной. – Ты что творишь, чекистская морда⁈ Это государственные преступники! Они вскрыли правительственную дачу! Отойди в сторону, иначе я прикажу стрелять! Вы препятствуете правосудию!

Майор Смирнов засунул руки в глубокие карманы плаща. Он сделал шаг навстречу разъяренному генералу, хрустя грязью.

– Вы ошибаетесь, товарищ генерал, – голос Смирнова был тихим, но в нем лязгала неумолимая сталь Лубянки. – Эти люди – не преступники. Это глубоко законспирированная агентура Комитета Государственной Безопасности. Они проводили санкционированную оперативно‑розыскную работу по выявлению фактов тяжелейшей коррупции в высших эшелонах МВД. Ваших эшелонах, Виктор Сергеевич.

Волков поперхнулся воздухом.

– Какая агентура⁈ Это воры и уголовники! Они ранили моих людей! Я вас всех под трибунал пущу!

– Ваши люди открыли огонь первыми, препятствуя государственной безопасности, – Смирнов не отступал ни на миллиметр. Его взгляд был взглядом палача. – Если вы сейчас отдадите приказ стрелять, Виктор Сергеевич, завтра утром вы проснетесь в Лефортово по обвинению в государственной измене и попытке вооруженного мятежа. Документы у нас. И они лягут на стол Председателя. Выбирайте.

Генерал Волков смотрел на спокойного, уверенного в себе майора. Он смотрел на черные дула автоматов чекистов, которые не дрогнут, если получат приказ. Он понял, что проиграл. Смирнов пошел ва‑банк, прикрывая нас, и эта наглость сломала милицейского бонзу.

Волков злобно, с бессильной яростью сплюнул в грязь.

– Опустить оружие! – рявкнул он своим бойцам, разворачиваясь к ним спиной. – Вы еще пожалеете об этом, Смирнов! Андропову это даром не пройдет!

Милиция неохотно опустила стволы. Собак оттащили назад.

Смирнов повернулся ко мне. Лицо его было непроницаемым.

– В машину. Живо. Баринова в салон, я вызвал нашего врача.

Мы загрузили раненого старика на заднее сиденье. Шуруп, дрожа как осиновый лист и прижимая к груди фотоаппарат, втиснулся рядом. Мы с Кабаном и Миханом прыгнули во вторую «Волгу».

Машины развернулись и на бешеной скорости рванули прочь, оставляя позади милицейские кордоны, ледяные болота и чудом не начавшуюся войну спецслужб.

Я откинулся на мягкое, теплое сиденье «Волги». Сил не было даже пошевелить пальцем. Пленка с компроматом жгла карман Шурупа. Мы вырвали ее из пасти льва.

Операция «Преемник» перешла в свою финальную, самую опасную фазу. Документы были у нас. Теперь слово было за Александром Шелепиным. И это слово должно было прозвучать как выстрел снайпера в тишине Кремлевского дворца. Политическая доска перевернута. И мы остались на ней главными фигурами.

Глава 6

«Если на полированной поверхности вашего любимого чешского серванта или журнального столика появилась глубокая, режущая глаз царапина, не спешите вызывать краснодеревщика или занавешивать позор кружевной салфеткой. Возьмите обычную аптечную настойку йода. Аккуратно пройдитесь ваткой по царапине – спирт испарится, а йод окрасит обнаженную древесину в идеальный цвет темного ореха. После этого достаточно натереть место обычным грецким орехом: его масло создаст защитную пленку, и мебель будет сиять как новенькая. В политике всё точно так же – иногда достаточно капли правильного вещества, чтобы замаскировать глубокую рану на теле системы».

Маленькие хитрости

Мы сидели в конспиративной квартире КГБ в районе Черемушек. Типичная «двушка» в кирпичной пятиэтажке, где из мебели – только казенный минимализм и пыль по углам. На кухне натужно, со стонами старого грешника, вздыхал холодильник «Саратов», а в комнате стоял липкий запах «Промедола», карболки и несвежего постельного белья.

Олег Иванович Баринов – мой «Глухой», мой проводник в мир старых волкодавов СМЕРШа – лежал на диване. Его лицо, обычно серое и неприметное, сейчас приобрело оттенок плохо проваренной извести. Правое плечо было туго замотано окровавленными простынями. Пуля из «Стечкина» – а МВДшники в Жуковке шмаляли именно из них – разворотила мясо, но, по счастью, не раздробила сустав.

Майор Смирнов, сбросив свой промокший кожаный плащ прямо на пол, возился у стола. Его руки, обычно спокойные, как у хирурга на плановой операции, сейчас заметно подрагивали. Он вскрывал ампулу, и стекло мелко звякало о край стакана.

– Потерпи, Иванович, сейчас «разгонит», – глухо проговорил Смирнов, всаживая иглу в предплечье старика. – Доктор наш, свой, из «девятки», будет через полчаса. Лишних вопросов не задаст, зашьет как миленького.

Баринов только скрипнул зубами, впиваясь пальцами в обивку дивана. На его лбу выступили крупные капли холодного пота. Он нашел меня взглядом – тяжелым, мутным от боли, но всё еще цепким.

– Пленка… – прохрипел он, и на его губах запузырилась розовая пена. – Мордов… не вздумай… потерять…

Я медленно, стараясь не делать резких движений, вытащил из‑под куртки фотоаппарат «Зенит‑Е» и две запасные катушки в черных пластиковых контейнерах. Положил их на стол рядом с вазой, в которой стояли засохшие, серые вербы.