Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 111

Жуковка встретила нас густой, чернильной темнотой и пронзительным сырым холодом, тянущим от тающего в оврагах снега. Мы оставили наш песочный «головастик» в глубокой лощине за несколько километров до элитного поселка, накинув на него маскировочную сеть.

Дальше шли пешком. Грязь омерзительно чавкала под высокими резиновыми галошами, которые мы натянули поверх ботинок. Весенний лес пах прелой хвоей, гниющей прошлогодней листвой и сырой землей. Я шел первым, раздвигая руками колючие ветки кустарника и прокладывая тропу сквозь бурелом. За мной, тяжело дыша, но двигаясь на удивление бесшумно и ритмично, шел старик Баринов. Замыкал Шуруп, сгибаясь под тяжестью кофра с фотоаппаратом «Зенит» и набором отмычек.

Остановились на кромке леса, спрятавшись за стволами толстых дубов. Впереди, за неширокой расчищенной просекой, возвышался трехметровый забор, увенчанный спиралью Бруно. За ним, в глубине участка, угадывались массивные контуры огромного трехэтажного особняка.

На часах было двадцать два ноль‑ноль.

И ровно в эту секунду со стороны строительного поселка, прошивая лесную чащу насквозь, ударил звук. Это была не просто музыка. Это был низкочастотный, сейсмический акустический удар. Слава Джими выкрутил свои самопальные усилители на запредельную, варварскую мощность. Тяжелый, вибрирующий, грязный гитарный рифф – это был «Immigrant Song» Led Zeppelin, переведенный в первобытный рев, – рванул ночную тишину так, что с ближайших сосен посыпались остатки мокрого снега.

Я усмехнулся. Молодцы пацаны. В этой тихой, номенклатурной гавани такой грохот был равносилен взрыву авиабомбы.

Сквозь прицел ночного бинокля я увидел, как на территории элитной дачи началась суета. Забегали суетливые лучи фонарей. Залаяли собаки. Двое охранников в милицейских бушлатах выбежали за кованые ворота, вглядываясь в темноту, откуда неслась эта звуковая вакханалия. Рации в их руках замигали красными огоньками.

– Работает, – шепнул Баринов, доставая из бездонного кармана пальто вороненый пистолет Марголина с массивным, длинным глушителем.

Оружие спецназа и диверсантов. Старик пришел на настоящую войну.

– Витя. Собаки, – я толкнул Шурупа в плечо.

Витька трясущимися от холода и адреналина руками достал черную коробочку, направил ее в сторону забора и нажал кнопку. Для нас ничего не произошло. Тишина. Но я увидел в бинокль, как две огромные кавказские овчарки, метавшиеся вдоль сетки внутреннего вольера, вдруг дико замотали головами, прижали уши, заскулили и, поджав хвосты, забились в самые дальние углы будок, пытаясь спрятаться от невыносимой, режущей боли.

– Пошли! Время!

Мы рванули через просеку. Никаких перебежек, никаких пригибаний – только быстрый, стелющийся, бесшумный шаг.

Подошли к забору. Я сложил руки в «замок», подставляя колено. Баринов, несмотря на возраст и скрип суставов, легко, как тренированный кот, взлетел по моей спине, ухватился за край забора в том месте, где не было колючей проволоки (эту слепую зону мы вычислили по агентурным схемам), и перемахнул на ту сторону без единого звука.

Следом я перебросил Витьку. Тот неуклюже плюхнулся на газон по ту сторону, тихо охнув. Подпрыгнул сам, цепляясь за влажный верхний край металла. Подтянулся силой одних только рук, перекинул тело и мягко, пружиня коленями, приземлился на раскисший, ухоженный газон.

Территория дачи была огромной, ухоженной до тошноты. Голубые ели, расчищенные от снега дорожки, резные беседки. Особняк сиял темными окнами – генерала Журавлёва не было дома, он находился на закрытом спецмероприятии в МВД, которое должно было закончиться под утро. Охрана оставалась только на внешнем периметре и в дежурке на первом этаже.

Мы короткими, стремительными перебежками, прячась в тенях хвойных деревьев, добрались до террасы.

– Второй этаж. Кабинет с балконом. Справа, – одними губами произнес Баринов, сверяясь с планом в своей феноменальной памяти.

Я кивнул. Подпрыгнул, ухватился за кованую решетку водосточной трубы. Металл обжег голые пальцы ледяным холодом. Я полез наверх, упираясь носками ботинок в шершавую кирпичную кладку, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Тело работало идеально, мышечная память спецназовца вела меня безошибочно. Достигнув балкона, я бесшумно перемахнул через мраморные перила. Сбросил вниз тонкий, прочный капроновый фал.

Через минуту Шуруп, тяжело пыхтя, и старый чекист были рядом со мной на балконе.

Балконная дверь была заперта на сложный финский врезной замок. Но для Шурупа, который тренировался вскрывать сейфы в полевых условиях, это были семечки. Пара движений отмычкой‑натяжком, тихий металлический щелчок, и дверь плавно, без единого скрипа подалась внутрь.

Мы скользнули в кабинет генерала.

Здесь было тепло. Пахло дорогой мебельной полиролью, хорошими кубинскими сигарами и заморской кожей. В темноте угадывались массивные шкафы красного дерева, заставленные книгами, и огромный письменный стол.

– Стоять! – я резко выбросил руку, перекрывая путь Шурупу, который уже собирался сделать неосторожный шаг к столу.

– Охранная система – прошептал Баринов, замирая у дверного косяка. – Инфракрасная сетка. Последнее слово советской охранной техники. Заденешь луч – сирена взвоет так, что в Москве услышат, и двери автоматически заблокируются.

Я достал из кармана пачку дешевой «Примы». Вытащил одну сигарету. Прикурил от бензиновой зажигалки, тщательно спрятав огонек в кулаке. Затянулся так глубоко, что едкий табачный дым обжег легкие.

Опустился на корточки и медленно, густо выдохнул сизый дым прямо над ковром.

В темноте кабинета, прорезав табачное облако, тусклым, едва заметным красным светом блеснули тончайшие, невидимые невооруженному глазу нити. Инфракрасные лучи перекрещивались на высоте полуметра от пола, образуя сложную паутину. Одно пересечение – и мы потенциальные трупы.

– Семидесятый год, а технологии буржуйские, – усмехнулся я одними губами. – Витя, за мной. След в след. Голову не поднимать. Олег Иванович, прикрывайте дверь на балкон.

Мы опустились на животы. Ползти по‑пластунски под невидимыми лучами, контролируя каждый миллиметр своего тела – это искусство, которое не забывается. Я распластался по дорогому, ворсистому персидскому ковру, как камбала, втягивая живот. Сантиметр за сантиметром мы продвигались к нише в стене, где, скрытый за резной дубовой панелью, находился сейф.

Шуруп пыхтел сзади, ужом извиваясь под лучами. Его очки запотели, но он не смел даже поднять руку, чтобы их протереть.

Мы добрались до стены. Я аккуратно, стараясь не нарушить геометрию лучей, поднялся на колени. Сдвинул дубовую панель.

Передо мной был он. Массивный стальной монстр немецкой фирмы «Bode‑Panzer», видимо, вывезенный из Германии еще после войны. Замок с двумя сувальдными механизмами и кодовым лимбом. Защита высочайшего класса.

Я достал стетоскоп, заранее украденный Шурупом из медпункта ПТУ. Приложил холодную мембрану к металлу дверцы.

– Свет, Витя. Красный, – шепнул я.

Шуруп включил фонарик с красным светофильтром. Тусклое кровавое пятно выхватило пожелтевший диск сейфа.

Я начал медленно, по миллиметру вращать лимб. Мои пальцы, облаченные в тончайшие хирургические перчатки, чувствовали малейшее сопротивление стального механизма. Слух был напряжен до предела. Я искал тот самый микронный щелчок, когда паз диска совпадет с ригелем.

Вдалеке, сквозь плотно закрытые немецкие стеклопакеты, глухо бухали басы нашей группы. Концерт на стройке шел полным ходом, работая идеальной шумовой завесой.

Щелк. Первая цифра поймана.

Пот заливал глаза, скатывался по переносице, щипал кожу. Внутри сейфа лежала моя жизнь, жизнь моих людей. И судьба всей политической верхушки страны.

Щелк. Вторая.

Я перешел к сувальдному замку. Вставил отмычку‑натяжок. Начал методично прощупывать каждый штифт.

Пять минут. Десять.

Тишина в кабинете давила на барабанные перепонки. Баринов неподвижно стоял у балконной двери, слившись с тенью, сжимая в опущенной руке свой бесшумный пистолет.