Единственная, кого не выбрали (СИ), стр. 3

Я не знала, что ответить. Мой испуг, мое замешательство, казалось, были тем ответом, который он и ожидал.

— Поздравляю, Эллис, — уголок его рта дрогнул. — Твоя мечта сбывается.

Глава 4.

* Прах *

Если подумать, в моей жизни было мало хороших событий. Настолько мало, что я могла пересчитать их по пальцам одной руки, не отрываясь от мытья полов.

Первое - Лора. Её дыхание рядом в темноте нашей конуры, её тихий смех, когда мы делили кусочек сахара, украденный дня нас Бэтти. Второе – сама Бэтти.

Бэтти была древней, как замковые подвалы. Её спина сгорбилась от годов у печи, руки покрылись сетью ожогов и шрамов, но глаза… глаза оставались живыми, как угольки в золе. Она работала ночной кухаркой, готовила простую еду для стражников, служанок и таких же, как мы, ночных теней. И она была добра. Не снисходительно-жалостливой, как некоторые, а по-настоящему, по-матерински доброй. У неё был сын. Лука.

Лука был младшим стражником, высоким и тихим, с серьезным лицом, унаследовавшим мамину доброту, но спрятанной под слоем солдатской выправки. Бэтти говорила о нём со светящейся гордостью, которая разгоняла морщины вокруг её глаз. Иногда, глубокой ночью, Лука спускался на кухню. Тогда Бэтти запирала дверь, заваривала чай из сушеных ягод, терпкий, кисловатый, самый вкусный напиток в моей жизни. И мы все вчетвером садились за грубый кухонный стол.

Мы с Лорой ненадолго забывали о ведрах и тряпках. Мы просто сидели. Пили чай, согревая ладони о глиняные кружки, а Бэтти рассказывала истории о мире. О торговых путях, уходящих за горизонт. О лесах, где деревья встают стеной, а в ветвях поют невиданные птицы. О морях, чей вкус соли она однажды попробовала в молодости и запомнила навсегда.

Именно Бэтти, шёпотом, оглядываясь на дверь, поведала нам главную тайну Королевства Лоска. О том, что все мужчины правящей династии владеют магией. Не яркой, взрывной, а тихой, глубокой, как корни древних дубов. Магией стихий. Благодаря ей поля давали троекратный урожай, реки не высыхали, и в рудниках всегда находилась жила. «Потому-то весь Лоск и процветает, девоньки, — говорила она, прихлебывая чай. — И нам, грешным, очень повезло жить под сенью дворца. Холодно и голодно бывает, а за стенами…ещё холоднее и голоднее».

Эти ночи на кухне, запах чая, теплый свет масляной лампы и голос Бэтти, вот оно, третье и последнее светлое пятно. Вся моя вселенная умещалась в этих трех точках: сестра, старая кухарка и её сын. Всё остальное было серым, холодным, отмеренным взмахами тряпки.

И сейчас, стоя напротив принца в его ослепительных покоях, я с ужасом понимала: мой хрупкий, убогий мир вот-вот разобьется вдребезги. Я ввязалась во что-то чудовищно большое, темное и непонятное. Это не могло закончиться хорошо. Скорее всего, я умру. Меня утопят в том же ушате, или сбросят с башни, или просто закопают в дальнем углу сада. Кому какое дело до поломойки? Я была расходным материалом. Одноразовой тряпочкой, которую используют для самой грязной работы, а потом выбрасывают.

Принц, после вопроса о путешествии, просто развернулся и ушел, велев оставаться на месте. Грегори бросил на меня последний каменный взгляд и последовал за ним. Дверь закрылась.

И я осталась одна.

В центре этой невероятной роскоши, в круге света от камина и свечей. Я стояла на том же месте, куда он указал, боясь пошевелиться. Казалось, если я сдвинусь хоть на палец, весь этот сон рассыплется, и меня настигнет расплата. Мысли метались. Что он задумал? Зачем я ему? Он сказал «с невестой». Он посмотрел на меня. Ледяная догадка начала прорастать в мозгу, такая чудовищная, что я тут же отогнала её. Нет, не может быть. Это безумие.

А впрочем, кто я такая, чтобы гадать? Я пыль.

В голове вертелась Лора. Она сейчас наверняка закончила одна, вернулась в нашу конуру и не находит меня. Сидит на моей койке, обхватив колени, и с ужасом ждет. Может, плачет. Моя бедная младшая сестренка. Хозяйка говорила, что мы обе уродились бракованными, мелкие, тщедушные, бледные. «Толку от вас, как от дохлых котят, только рты лишние кормить», — шипела она, и плеть свистела в воздухе. Лора была ещё меньше меня, хрупкой, как зимний ледок на луже. Я всегда старалась подставить спину под удары, когда они доставались ей.

Я стояла в своих рваных, вечно мокрых от половой воды лохмотьях. Они пахли довольно не приятно, как пахнет промокшая тряпка после неоднократного использования. Другого у меня не было. Ну, как не было… Было одно. Платье. Простое, серое, из грубого, но целого и добротного хлопка. Его мне подарила Бэтти на восемнадцатилетие. Она месяц откладывала медяки, чтобы купить ткань, и шила по ночам. «Ты становишься девушкой, Эллис, — сказала она тогда, суя сверток мне в руки. — Пусть будет хоть одна сменка, в которой не стыдно. Хоть раз».

Я ни разу его не надела. Боялась испачкать, порвать. Боялась, что хозяйка увидит и отберет. Оно лежало под моей соломенной подстилкой, завернутое в тряпицу, как самая большая драгоценность. Я и драить полы в нём никогда бы не стала. Оно было для другого, не наступившего ещё дня.

Время тянулось, как раскаленная смола. Я слышала, как где-то далеко бьют часы. Прошел час? Или всего полчаса? Ноги затекли и горели, но я не смела пошевелиться. Я смотрела на прожилки в мраморе, пока они не начали расплываться перед глазами от усталости и страха.

И вот дверь снова открылась.

Вошел принц Каэл. Один. Он был уже в другом, более простом, но все равно невероятно тонком кафтане бордового цвета. Его взгляд упал на меня, и в его глазах мелькнуло искреннее, почти детское удивление.

— Ты что, так и стояла здесь, не двигаясь? Всё это время?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Что я могла сказать? «Да, Ваша Светлость, потому что вы приказали»? Звучало бы глупо.

Он покачал головой, и на его губах появилось что-то вроде усмешки, но беззлобной. Уставшей.

— Меня, если честно, раздражает, что ты молчишь. Ты как мышь. Пищишь только, когда на тебя наступают. — Он подошел ближе, остановившись в двух шагах. Его взгляд скользнул по моей фигуре, изучающе, без пошлости, но и без жалости. — А может, ты и есть мышь? Переродившаяся? Заблудшая дворовая мышь в облике девушки?

Он засмеялся. Легко, почти искренне. Звук был теплым, приятным, бархатным. Я растерянно уставилась на него.

— Ладно, — он отмахнулся, и вся мимолетная легкость исчезла с его лица, сменившись сосредоточенной деловитостью. — У нас мало времени. До рассвета несколько часов. Начинаем.

Принц сделал паузу, посмотрел мне прямо в глаза, и произнес четко, без колебаний:

— Раздевайся.

Слово прозвучало не как приглашение, не как похоть, а как команда. Такая же прямолинейная, как «помой пол». Воздух вырвался из моих легких со свистом. Мир поплыл перед глазами. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, стынет в пальцах. Все мои худшие, самые грязные догадки, казалось, подтверждались в самом примитивном, унизительном ключе.

Я не двинулась с места. Не смогла. Во мне застыла вся тысяча лет страха, стыда и покорности, смешанная с внезапной, дикой, животной волной сопротивления.

Он увидел мой ужас. В его глазах промелькнуло раздражение, а потом понимание. Он вздохнул, глубоко и устало.

— О Великий Озон, нет, не в этом смысле, — пробормотал он себе под нос, проводя рукой по лицу. Потом посмотрел на меня снова, уже стараясь говорить терпеливее, как объясняют что-то очень простое очень глупому ребенку. — Эллис. Посмотри на себя. Потрогай свою одежду. А теперь посмотри сюда.

Он обвел рукой комнату, указав на гобелены, на мрамор, на тончайший фарфор на полке.

— Ты пахнешь помоями. Ты выглядишь как… как грязь, собранная с башмаков. И ты думаешь, что в таком виде сможешь мне помочь? Сможешь кого-то обмануть? Хотя бы на секунду? Даже в темноте?

Он подошел к большому сундуку у стены, откинул крышку. Внутри лежали одежды. Женские. Из тончайших тканей, украшенные вышивкой и кружевами. Он вытащил одно платье цвета ночного неба, с золотистыми нитями.