Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ), стр. 26
Фалес, как мы помним, имел сложные отношения с поэзией. Он предпочёл бы выставить приенского гостя за дверь. Однако тот, как выяснилось, привёз с собой не только личного писца и высокопарные речи, но также мешочек с серебряными монетами. Купеческая привычка не позволяла Фалесу отказываться от денег, которые сами плыли в руки.
Зэрах накрыл стол во дворе – в той его части, где ещё по крайней мере три часа должно было светить мягкое осеннее солнце. Телеф встал в тени, на почтительном отдалении от стола. Приехавший писец с опаской посмотрел на нубийца и устроился с другой стороны двора. Фалес и Аристомен опустились на лежанки. Зэрах наполнил чаши.
Почувствовав в вине воду, Аристомен поморщился.
Почему тебе, о Фалес, подаёт пищу колченогий варвар с проседью в бороде? спросил он, покосившись на Зэраха. Почему не юная дева с округлым бедром и упругой грудью? Прости, поэт, угрюмо сказал Фалес. Я и в былые годы как-то без дев обходился. А теперь у меня с ними совсем никаких общих интересов.
Беседа после этих слов не задалась. Задался монолог Аристомена, значительную часть которого Фалес пропустил мимо ушей. Его не занимали политические интриги: он отынтриговал своё двадцать лет назад, когда отчаялся донести до ионийских городов необходимость объединения. Его решительно не трогали сравнительные достоинства стихоплётов из Эфеса и Самоса. Его не радовала лесть из уст напыщенного глупца и придворного лизоблюда. Его клонило в сон от бесконечного упоминания муз и героев. Одним словом, ни сам Аристомен, ни содержимое его головы не представляли для Фалеса ни малейшего интереса.
Однако после вступительной болтовни поэт повёл речь о деле, то есть об устройстве мира, чудовищно перевирая все до единого взгляды Фалеса. Он знал их из третьих рук (руки, несомненно, принадлежали кому-то из анаксименовских юнцов) и, хуже того, успел нашпиговать поэтической ахинеей.
Остановись, Аристомен, взвыл Фалес, прислушавшись. Пожалей мои старые уши. Никогда я не говорил этих глупостей. Я говорил: все тела суть превращения одного первичного вещества. Дураку ясно, что мир не мог быть сложным с самого начала. Он был прост и единообразен. Я наблюдал природу. Природа подсказала мне, что в основе всего – вода. Первичное вещество – вода. Вот что я говорил! Никогда я не утверждал, что камни жидкие! Никогда не учил, что в каждом горшке сидит бог! Даже после трёхдневных возлияний мне не приходило в голову, что Космос – это божественная устрица! Я говорил: веществом движет живое начало. Всё, что есть внутри Космоса, содержит живое начало. Посмотри в свою чашу – она тоже часть Космоса, пускай и ничтожная. А Космос живёт! Если б он не был живым, откуда в нём взяться движению? Откуда взяться переменам? Всё, что нас окружает, – часть живого Космоса! Вот что я говорил!
Кряхтя, Фалес оторвал своё туловище от лежанки и сел. Его лицо горело от раздражения. И ты, стало быть, хочешь сочинить поэму о природе всех вещей, сказал он, не глядя на Аристомена. Именно так, о Фалес, подтвердил поэт упавшим голосом. Для этого тебе понадобится другая голова, сказал Фалес. И другая жизнь, добавил он, подумав. Вот тебе твоё серебро. Я оставляю себе пять монет. За моё потерянное время и испорченное настроение. Шлю приветствия лучезарной Приене.
Фалес отсчитал себе пять монет и бросил мешочек на стол.
Я вижу, правы были те, кто предупреждал меня, что старик Фалес выжил из ума, сказал Аристомен, оскорблённо подобрав деньги. Ступай-ступай, отмахнулся Фалес. Ступай.
Когда поэт и его писец удалились, Фалес подозвал Зэраха. Давай-ка мы с тобой сегодня вечером прогуляемся на гору. Сейчас я пойду вздремну, разбуди меня после захода солнца. Приготовь все инструменты.
Он встал и посмотрел на Телефа. Тень, в которой тот стоял вначале, сдвинулась далеко вправо. Немое лицо нубийца блестело от пота. Неужто жарко? спросил Фалес без интереса. Телеф не ответил. Какого же барана прислали нам сегодня боги, покачал головой Фалес, разглядывая монеты в вытянутой руке. У тебя хорошая память, Телеф. Скажи мне, когда я последний раз говорил с таким болваном? А?
Нубиец фыркнул. Потом всплеснул руками, словно не веря тому, что слышит. Снова фыркнул.
И засмеялся.
Фалес опешил. Ты что, Телеф? Перегрелся на солнце? Вместо ответа Телеф сел на корточки и упёрся руками в землю. Хохот не давал ему держаться на ногах. С каждым новым приступом он звучал всё истеричней, постепенно теряя сходство с человеческим смехом. Осёл, разбуженный дикими звуками, обеспокоенно заревел в своём стойле.
Зэрах, окати-ка его водой, сказал Фалес. По его внутренностям пробежал холодок. Припадок Телефа слишком явно напомнил ему о больном пирате. Зэрах бросился за водой, но прежде чем он вернулся, Телеф перестал смеяться. Он повалился на бок, тяжело дыша разинутым до отказа ртом. Его туловище покрывали крупные капли пота.
Лить? спросил Зарах. Он приволок один из больших кувшинов. Лей, сказал Фалес. Зэрах прицельно опорожнил кувшин на голову Телефа. Нубиец перевалился на спину и закрыл глаза. Глупец, просипел он. Что? не расслышал Фалес. Наивный глупец, уточнил Телеф. Кто? насторожился Фалес. Мне жарко, сказал Телеф. Мне очень жарко. Он встал на четвереньки и пополз к выходу со двора. Ты куда? крикнул Зэрах. В колодец, ответил Телеф. Там всегда прохладно. В твоём звёздном колодце. Господин. Ха ха.
Может, послать за кем-нибудь? Зэрах беспомощно посмотрел на Фалеса.
За кем?
Следуя за нубийцем, они вышли из двора на улицу. Телеф не шутил – он целеустремлённо пополз в сторону горы Микале, прямо по середине дороги. Его голова почти не поднималась. Он смотрел в дорожную пыль и презрительно посмеивался. Женщины, стоявшие у соседнего дома, с говорливым любопытством следили за его движением. Из-за другого дома высыпала стая мальчишек. При виде раба, ползущего по улице, они завизжали от восторга. Пьяный раб! Пьяный раб! Некоторые сразу нагнулись за подходящими камнями; самый предприимчивый подбежал к Телефу и пнул его в зад.
А ну пошли прочь отсюда! Фалес огрел палкой первого мальчишку, до которого сумел дотянуться. Зэрах отвесил подзатыльник ещё одному. Пошли прочь, крысёныши! Фалес ещё раз взмахнул палкой, но мальчишки уже бросились врассыпную.
Из третьего дома, жуя сушёную рыбу, выплыл Гекатей, владелец мелкой верфи. Эй, Фалес! Никак ты своего учёного раба забил до полусмерти? Что стряслось? Он не согласен, что камни жидкие?
Фалес сплюнул в пыль. Нечеловеческим усилием заставил себя промолчать. Даже от мысли о перебранке с ещё одним болваном его одышка усилилась вдвое. На счастье, нубиец полз всё медленней; силы как будто оставляли его. Телеф, ты меня слышишь? спросил Фалес, когда они отошли на сорок шагов от дома Гекатея. Телеф? До колодца ещё далеко. Хочешь, мы с Зэрахом поможем тебе идти?
Не прикасайтесь ко мне! захохотал Телеф. Оттолкнувшись руками от земли, он встал на ноги и попытался бежать. Его хватило на десять шагов. Он рухнул на колени. Снова упёрся руками в землю. Жарко, прошипел он. Жарко.
Зэрах, беги за ослом! крикнул Фалес. Скорее! Ну!
Пока они взваливали нубийца на ослиную спину, Фалес понял, что ему не померещилось: шея Телефа на самом деле раздалась в стороны. Он хотел указать на это Зэраху, но, увидев его лицо, передумал. На лице у бывшего иудея, как и всегда, была написана безмятежная сосредоточенность. Зэрах не знал всех подробностей того, что случилось в гавани.
Через полчаса они стояли у вершины горы, перед низким – не выше двух локтей – забором из желтоватого известняка. Тропа кончалась у проёма в заборе.
Телеф! Фалес похлопал влажную чёрную спину и вытер ладонь о хитон. Телеф, колодец. Мы пришли.
Нубиец оторвал голову от ослиной шеи. Озлобленная ухмылка исказила его лицо. Он соскользнул с осла и мешком плюхнулся на землю. Зарех нагнулся к нему. Я доползу! рявкнул Телеф, поднимаясь на четвереньки. Да что ж с тобой такое? отпрянул Зэрах. Даже его безмятежность начала сдавать. Какие демоны сели тебе на загривок?