Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ), стр. 24

Об иудее Зэрахе надо сказать, что настоящим иудеем он перестал быть задолго до встречи с Фалесом. Ему было чуждо исступлённое единобожие, в которое погрузилась еврейская община после насильственного переселения в Вавилон. До вавилонской депортации, в Иудее, вся его родня приносила дары и богу Яхве, и богине Иштар одновременно. Подросток Зэрах с трепетом слушал рассказы торговцев о тайных храмах и любвеобильных жрицах богини. В целом, он всегда находил её более достойной поклонения. В Вавилоне он отрёкся от Яхве и соплеменников, выучил клинопись, принял Мардука и пытался вести как можно более вавилонский образ жизни, но вскоре угодил в долговое рабство к ассирийскому купцу.

Купец вёл торговлю со всеми, до кого могли добраться его караваны; так Зэрах увидел огромный мир за пределами Иудеи и Вавилона и выучился говорить на языках финикийцев, египтян и греков. Отработав семь лет кабалы, он ходил по вавилонскому базару в поисках работы и набрёл на Фалеса, который срочно искал переводчика для беседы с местными звездочётами.

То, что Зэрах услышал тогда о небесах, потрясло его. Оказалось, что в небесах царил строгий порядок. Те немногие звёзды, что двигались и петляли, никогда не отклонялись от своего установленного пути. Даже небесные демоны, которые иногда похищали бога луны, делали это через равные промежутки времени. Ещё больше Зэраха потряс сам Фалес. Он говорил, что ничто не случается просто так, но всё происходящее имеет постижимые причины; что мир подчиняется незыблемым законам, которые были и будут всегда, и даже боги не в силах ни изменить их, ни противиться им. Из Вавилона Фалес собирался направиться в Сузу и уже нашёл проводников, но Зэрах так отчаянно убеждал греческого мудреца в своей незаменимости, что тот взял его с собой – без оплаты, за прокорм. С тех пор от Зэраха было не избавиться. Строго говоря, он не был рабом; он был бесплатным слугой. Со временем, впрочем, Фалес стал вознаграждать его, если оказывался в особенно хорошем настроении.

В Милете, в последние годы Фалеса, Зэрах занимался хозяйством и поднимался вместе с мудрецом на гору Микале.

Хромой Телеф, вооружённый чернилами, заточенным тростником и чистым папирусом, ковылял за хозяином всё остальное время. Каждый девятый день – зимой ближе к полудню, летом ближе к вечеру – они шли в порт.

Если стояла хорошая погода, за ними следовали молодые люди из зажиточных семей. Они держались чуть поодаль, шёпотом переговариваясь между собой и почтительно умолкая, как только Фалес открывал рот. У многих были свои папирусы; у всех – большие глаза, горевшие желанием познать мир. Фалесу нравились свежие лица и гладкие тела этих юношей, хотя его собственное уже ни на что не годилось. Фалесу льстило их уважение, хотя он прекрасно знал, что теперь, на закате его дней, за ним следуют только самые большеглазые и наивные, и мало кто из них останется с ним надолго. Нетерпеливые потеряют интерес к постижению видимого мира и уйдут искать откровений у жрецов и оракулов; другим вправят мозги отцы, нуждающиеся в продолжателях семейного дела; третьи переметнутся к Анаксимандру и станут отзываться о нём, Фалесе, с насмешливым снисхождением. Старик, мол, всё ещё верит, что земля, как непотопляемая лепёшка, плавает в бескрайней луже. Старик до сих пор утверждает, что всё на свете вода. Старик никак не хочет понять, что влага и сухость суть только одна из противоположностей, а все противоположности родились из лишённого свойств, неописуемого первоэлемента.

Фалес уже много лет не был уверен, что в основе всего действительно лежит вода, но привычка и гордость не позволяли ему открыто говорить о своих сомнениях – Анаксимандр и, что ещё хуже, нахальный юнец Анаксимен могли подумать, что это их аргументы заставили его, Фалеса, отказаться от взглядов, подтверждения которым он искал всю жизнь. Оставалось находить злорадное утешение в том, что ученики Анаксимандра рано или поздно вставали на сторону Анаксимена и начинали потешаться над идеей неопределяемого первоэлемента. Истинный первоэлемент, заявляли они, есть воздух, а всё остальное – его разрежение и сгущение. Гипотеза сама по себе была интересная. Иногда Фалес мысленно распекал себя за то, что не додумался до неё сам. В другие моменты, однако, старческая желчь брала верх, и он предвкушал, как среди сторонников Анаксимена появится новый авторитет, ещё более молодой и нахальный, и объявит землю пнём, а первоэлементом – какой-нибудь огонь.

Как бы то ни было, милетские купцы и аристократы имели много сыновей. Одних большеглазых юношей сменяли другие. В гавани они пугливо глазели на грубые лица гребцов, солдат и носильщиков. Они думали: Фалес ждёт возвращения своих посланников. Фалес ждёт известий из безымянных стран на краю света. Фалесу привезли новые свитки с тайнами варварских мудрецов. И так далее.

Они думали то, что говорил им Фалес. Он говорил то же самое Телефу, Зэраху, Анаксимандру и своему младшему брату, который владел портовыми складами в устье Майандроса. Временами Фалес даже верил в это сам. Совершая над собой некоторое усилие, он расспрашивал купцов о делах в колониях. Внимательно рассматривал тускловолосых северных варваров, привезённых на продажу, и диктовал Телефу замечания об оттенках кожи, форме носа и разрезе глаз. Платил серебряной монетой за отложенные для него свитки. Тщеславно справлялся, сколько ещё греческих мореходов, следуя его совету, перешли с Большой Медведицы на Малую. Иными словами, Фалес играл самого себя – недавнего себя.

Он не потерял желания докопаться до природы вещей; напротив, с каждым годом ему всё явственней казалось, что ещё немного, ещё пара десятков лет – и до самых главных законов мироздания можно будет дотянуться рукой. Вода или воздух, огонь или безвидное нечто, земля в безбрежном океане или земля в безграничной пустоте, солнцестояние, равноденствие, двигающее начало животных, магнитов и небесных светил – казалось, ещё одна жизнь, пускай не самая длинная, и во всём можно окончательно разобраться, всё просеять, отвергнуть неверные догадки, оставить верные и объяснить всё, что хотелось объяснить.

Это дразнящее чувство не оставляло Фалеса. Он был бы счастлив довершить начатое, но каждая бессонная ночь, каждое болезненное мочеиспускание, каждый хрипящий вдох после небольшого подъёма напоминали, что времени у него почти не осталось. Смерть подбиралась всё ближе. Если после смерти ждала другая жизнь, её предстояло прожить не в этом мире, который так хотелось разгадать. Если, как доносила молва с востока, после смерти ждало новое рождение, ценой этого рождения было забвение.

Его донимали усталость и бессилие, но отчаяния не было. Несмотря на старческую желчь, часто мутившую рассудок, он знал, что в этом мире остаются Анаксимандр, Анаксимен и тот новый молодой нахал, которому ещё предстояло подать голос. Если им будет сопутствовать хотя бы малая часть той удачи, что выпала ему, Фалесу, если болезни и войны пощадят эту молодёжь, то она доведёт дело до конца. Мир получит объяснение. Пусть не силой, но знанием люди сравняются с богами.

В общем, каждый девятый день Фалес совершал прогулку в порт не за последними известиями с края света. Главной причиной были окрики портовых рабочих и плеск воды; главной целью был густой запах моря, смолы, сырой кожи, подтухающей рыбы. Мгновениями, ради которых Фалес волочил свои ослабевшие ноги по улицам Милета, были мгновения молчания в нескольких шагах от портового муравейника, лицом к ветру и спиной к пытливым юношам.

И случилось так: в год своей смерти, ранней осенью, наслаждаясь молчанием и ветром в стороне от сутолоки, Фалес заметил, как у входа в бухту показалась пентеконтера. Он встрепенулся. Повернувшись к ученикам, хотел спросить, не обманывает ли его зрение, но в этот же момент заорали солдаты на смотровой башне. Порт замер; все взгляды обратились к приближавшемуся кораблю. Пентеконтера – вне всякого сомнения пиратская, с низким носом, медным тараном и сероватыми парусами – пересекала бухту наискось, слева направо. Все паруса были подняты и наполнены ветром. Пентеконтера шла слишком быстро и даже не пыталась замедлить ход. На палубе не было видно ни одного человека. Несколько вёсел, которыми никто не грёб, бесполезно свисали с обеих сторон.