Призрачный шанс (ЛП), стр. 1

Призрачный шанс

Пролог

Киран: Спросил у Беллы, не обзавелась ли ты в Берлине новым номером

Киран: Представь, как сердце кровью облилось, когда та ответила «нет»... Выходит, ты преспокойно получаешь все сообщения и сознательно их игнорируешь

Киран: НО, если искать плюсы: по крайней мере, теперь не придется взламывать телефон Беллы и красть твой номер

Киран: Чего я, разумеется, делать и не собирался

Киран: Нарушение личных границ, все дела

Киран: К слову, как тебе Берлин?

Киран: Не обижают? Очень на это надеюсь. Если что не так – только дай знать, и я заряжу шайбой кому-нибудь между глаз

Киран: Если ты против рукоприкладства, могу устроить серьезную головомойку

Киран: Правда, чтобы я определился с методом, тебе все-таки придется ответить

Киран: Ну ладно, ладно...

Киран: Никакого насилия

Глава 1 Киран

Глава 1Киран

Брат от другой матери:Все в порядке?

Брат от другой матери:Андерсон в бешенстве из-за того, что ты свалил посреди тренировки

Брат от другой матери:Эшфорд?

Брат от другой матери:Ты начинаешь меня пугать, чувак. Перезвони

Щеки тяжело раздуваются – я изо всех сил заставляю ноги бежать. Мозг отчаянно вопит: быстрее, быстрее, быстрее.

Внезапно все вокруг расплывается. Приходится часто моргать, чтобы смахнуть пелену, но слезы безостановочно текут по лицу. Как бы усердно ни перебирал ногами, как бы высоко ни задирал колени, я недостаточно быстр.

Черная машина, в которой сидел миллион раз – с облупившейся краской, рваными поцарапанными сиденьями и дребезжащим мотором, – поднимает столб пыли и уносится прочь... без меня.

— Мам!

Я не узнаю собственный голос. Он совсем не похожна мой.

Звучит надломленно.

Крик начинает срываться и затихает вместе с машиной, скрывающейся за поворотом.

Я не замечаю выбоину. Очередной панический вопль вырывается из груди, когда кроссовки спотыкаются о неровность. Глаза расширяются от ужаса: мамина машина огибает деревья и полностью исчезает из виду ровно в ту секунду, когда я со всего размаху впечатываюсь в землю.

Стон боли срывается с губ – колени, щека и ладони скрежещут по гравию. Жар от содранной кожи сливается с огнем, полыхающим в груди и горле.

Я пытаюсь встать, но боль вырывает из меня визг. На этот раз другой. Так скулит раненый зверь в передаче о животных, когда в него вгрызается хищник.

Я приподнимаю голову. Губа дрожит, взгляд затуманен скопившимися слезами.

— Мам, пожалуйста! Я буду хорошим, о-обещаю!

Сердце сильно сжимается, замирает на мгновение, а затем начинает бешено колотиться. Накатывает новая волна паники, но уже по совершенно другой причине.

Дедушка умер от разрыва сердца. Неужели мое сердце вот-вот тоже разорвется?

Кое-как поднявшись на ноги, я игнорирую вспышки боли во всем теле, потому что они – ничто по сравнению с болью внутри. Может, я еще смогу ее догнать...

Я снова пытаюсь бежать, но ноги не слушаются.

Хныча, я падаю на колени иплачунавзрыд .

— Мам, пожалуйста.

Это из-за того, что я съел последний клубничный «Поп-тартс»1?Я не смог удержаться. Был так голоден, что живот сводило. Я ничего не ел несколько дней.

Она не выглядела злой, когда велела выйти и поискать щенка на обочине. Может, рассердилась, что я не смог его найти?Я правда очень старался; смотрел во все глаза, но нигде не увидел.

— Мам?— хриплю я.

Желудок скручивает от мерзкого чувства, рот наполняется слюной.

О нет.

Ненавижу, когда меня тошнит. Это пугает. Рвота идет через нос, и я не могу дышать.

Никто не поможет почувствовать себя лучше. Не то чтобы мама когда-нибудь это делала, но иногда, когда я болел, а ее не было дома, я ложился в ее кровать и обнимал подушку.

Здесь нет ее подушки.

У меня ничего нет.

От очередного спазма глаза лезут на лоб. Не успеваю даже отползти на обочину, как меня рвет. Я давлюсь и задыхаюсь, слезы градом катятся по щекам. Выходит совсем немного, ведь все, что было у меня в желудке, – это тот самый «Поп-тартс».

— П-пожалуйста, — икаю я, когда приступ прекращается, не зная, кого умоляю.

Я один. Паника, какой никогда раньше не испытывал – сильнее, чем в те дни, когда она бросала меня в квартире без еды и воды, сильнее страха больше никогда ее не увидеть, – парализует тело.

Сильнее, чем страх перед тем плохим дядей, который иногда к нам приходит.

В руках начинается покалывание, грудь вздымается так быстро, что я боюсь уснуть и никогда не проснуться. Черные точки, похожие на ночное небо, застилают обзор.

Она... бросила меня?Насовсем?

— Мам?— шепчу я сквозь всхлипы.

Мы где-то высоко в горах. Ехали несколько часов, прежде чем она заметила щенка. Мне нельзя гулять одному далеко от дома. Мамочка говорила, что с такими маленькими детьми случаются плохие вещи, когда они остаются одни.

Со мной случится что-то плохое?



— Мистер Эшфорд.

Ее голос бьет как хлыст, возвращая разум в реальность. Глухо хмыкнув, я даю себе секунду, чтобы стряхнуть оцепенение, которое всегда оставляет после себя воспоминание.

Хотя вэтом кабинете... я никогда не смогу почувствовать себя в безопасности.

Пытаясь проглотить застрявший в горле комок эмоций, я шумно вдыхаю. Ноздри раздуваются – первобытный крик рвется наружу.

Я ненавижу это место и ненавижуэти воспоминания.

Она тяжело вздыхает.

— Мистер Эшфорд.

Несмотря на явное раздражение, я не тороплюсь. Заставляю себя сделать глубокий вдох, прежде чем перевести взгляд на стареющую женщину по ту сторону деревянного стола. Женщину, которую с превеликим удовольствием стер бы в порошок.

Миссис Соммерфилд.

Или, скорее, Антихрист.

Демон.

Дьявол.

Сатана.

Впрочем, вряд ли сам дьявол может тягаться с этим чудовищем.

Миссис Соммерфилд – заведующая, как сама себя называет, этого адского детского приюта. За более чем тридцать пять лет она ни разу не поступила по-человечески ни с одним ребенком, переступившим порог заведения.

Уж я-то знаю.

Я думал, что больше никогда не увижу ее лица. Более того, дал себе клятву не подпускать ее к себе на пушечный выстрел. Не после всего, что здесь творилось.

Но судьба, похоже, меня просто ненавидит.

На скуле дергается желвак. Я изо всех сил подавляю желание обложить ее всеми матами, какие только существуют. Замечаю, как по ее лицу скользит нескрываемое раздражение: гнев, затаившийся в морщинках у глаз, нахмуренные брови, поджатые губы.

Да уж, она меня тоже прекрасно помнит.

— Слушаю, — почти выплевываю я.

Ладно, возможно, у нее лучше получается держать себя в руках.

Но гнев ничем не оправдан. Она – мерзкая старуха, которая ненавидит детей и явно ошиблась с профессией. Я же, напротив, пытаюсь обуздать ярость из-за того, что она так и не удосужилась меня защитить.

— Вы слышали?

Сделав судорожный вдох, чтобы тут же выдохнуть затхлый, спертый воздух кабинета, я произношу:

— Не могли бы вы повторить, — я до боли сжимаю кулаки на коленях и выдавливаю: — Пожалуйста.

Она приподнимает бровь.

— Я смотрю, вы наконец-то выучили хорошие манеры.

Я одариваю ее натянутой улыбкой.

— И на это ушло всего лишь... сколько там? Больше семидесяти порок?

Ее карие глазки-бусинки сужаются.

— В приюте не применяют подобных варварских методов воспитания.

— Моя спина готова с вами поспорить.

Она закатывает глаза.

— Все такой же дерзкий мальчишка...

— Мужчина. И вам лучше запомнить, заведующая, что я больше не тот перепуганный мальчик. Так что переходите к делу. Зачем вызвали? Я хочу поскорее уйти, пока не появилось желание позвонить куда следует.

Стоило сделать это еще много лет назад. В ту самую секунду, когда покинул дом.