Призрачный шанс (ЛП), стр. 2

Но, вопреки громким угрозам, тогда победил страх. Страх и стыд.

А еще осознание того, что приют закроют, а детей распихают по другим учреждениям. Я слышал истории и пострашнее. Я бы просто не вынес, если бы из-за моих действий невинные дети оказались в еще большем аду.

Но это не значит, что я сидел сложа руки.

Хотя, полагаю, дети предпочли бы, чтобы их спасли от тирании, а не получали анонимные пожертвования, благодаря которым всегда была еда и одежда.

Она берет со стола какие-то бумаги. Очки в красной оправе сползают на самый кончик носа, когда заведующая тягуче произносит:

— Две недели назад к нам поступил ребенок. Девочка по имени Эмми Каллаган, — она опускает листок и смотрит на меня поверх очков. — Вам знакомо это имя?

Я судорожно роюсь в памяти, перебирая варианты, но в голове пусто.

— Нет. А должно?

— Ну, учитывая, что она ваша дочь, было бы кстати.

Взрыв бомбы шокировал бы куда меньше. От этих слов меня словно прошибает током.

Время замирает. В кабинете становится зябко и тихо, и единственный звук – это пульсация крови в ушах. Кажется, я перестал дышать.

— М-моя дочь? — заикаюсь я. — У меня нет детей.

— О которых вы знали.

Сердце пропускает удар.

Нет.

Я всегда осторожен. Чертовски осторожен.

— Вы, должно быть, ошиблись. Я бы знал...

Она двигает по столу листок бумаги, обрывая меня на полуслове.

— Не ошиблась. В базе все еще хранится ваша ДНК с тех времен, как жили здесь. Как вы знаете, мы проверяем данные всех поступающих детей в надежде найти живых родственников. Представьте удивление, когда система забила тревогу, указав вас как отца.

Лишь наклонившись, чтобы взять документ, я замечаю, как сильно трясутся руки. Взгляд мечется по строчкам, но я успеваю прочесть только первый абзац. Буквы начинают расплываться, комната идет кругом. Листок выпадает из ослабевших пальцев.

Судя по мстительному блеску в глазах заведующей, она наслаждается моментом. Упивается каждой секундой моего шока.

Если бы мог соображать ясно, то попросил бы оставить меня на пару минут одного, чтобы переварить новость. Но я не могу, потому что... Господи Иисусе. Дочь. У меня естьребенок .

Как я мог не знать? Почему ее мать ничего не сказала?

И самый главный вопрос – какого хрена она здесь делает?

Эта мысль обрушивается на меня бетонной плитой.

Я резко поднимаю голову. Оскалив зубы, подаюсь вперед и с силой опираюсь ладонями о стол, вторгаясь в личное пространство старухи.

— Клянусь всем святым: если тронули хоть один волосок на голове этого ребенка, я сотру вас в порошок.

Ей хватает ума побледнеть и вжаться в кресло.

— Как уже сказала...

— Хватит нести херню, — цежу я сквозь зубы. — Вы ее били?

Она качает головой.

— Нет.

Я подавляю в себе жгучее желание перемахнуть через стол и придушить тварь, избивавшую меня до кровавых синяков так часто, что сбился со счету. Я напоминаю себе, что не хочу уподобляться ей, и физически заставляю себя опуститься обратно на стул. Медленно втягиваю воздух через нос.

— Вы сказали, она здесь две недели. Почему со мной не связались сразу?

— Результаты ДНК пришли только вчера.

В голове миллион вопросов, и каждый из них рвется наружу. В итоге побеждает один.

— Как она сюда попала?

Дьяволица потирает заднюю часть шеи, и от этого жеста я внутренне сжимаюсь, готовясь к худшему.

— Что случилось с ее матерью? — чеканю я.

Она откашливается.

— Наташу Каллаган нашли мертвой в постели. Передозировка.

Брови ползут на лоб от изумления.

Передозировка .

В жизни было немало женщин, но я бы никогда в здравом уме не связался с наркоманкой.

— Самоубийство?

— Героин.

Из легких словно выкачивают весь кислород, и я бессильно откидываюсь на спинку стула. Удивительно, но заведующая больше не злорадствует.

Мой язык действует сам по себе.

— Вы сказали, ее зовут Эмми?

Она коротко кивает.

Эмми .

Мою дочь зовут Эмми.

Она была там, с матерью?

Имела ли доступ к героину?

Как долго ее мать сидела на игле?

В каких условиях росла Эмми?

С трудом сглотнув, я приказываю себе собраться.Выуди из мымры всю нужную информацию.А сломаться и дать волю эмоциям сможешь потом, когда останешься один. Уж точно не стоит раскисать на глазах у этой садистки.

— Сколько лет Эмми?

Я совершенно не помню женщину по имени Наташа. Но, признаться, никогда и не старался запоминать имена тех, с кем спал. Чем больше между нами эмоциональная дистанция, тем лучше. Какой смысл запоминать имя, если правило «только на одну ночь» никто не отменял? Но я ведь не вел себя так, будто нельзя рассказать о беременности... верно?

— В феврале исполнилось три, — она поджимает губы. — Вы также должны знать, что у девочки, судя по всему, задержка речевого развития.

Я хмурюсь, на переносице залегает глубокая складка.

— В смысле?

— С тех пор как прибыла, она не произнесла ни слова.

Я отшатываюсь.

— Ни слова? Это последствия травмы? —ох, мать твою... — Только не говорите, что ее нашли в доме вместе с трупом матери.

— Эмми была там, да. Ее нашли в постели рядом с Наташей. Предположительно, пробыла одна около четырех дней, — она вздыхает и снимает очки. — Просто чудо, что девочка выжила. Как мне сообщили, все это время она питалась...

— Хлопьями, — заканчиваю я. Собственный голос кажется чужим.

Она удивленно склоняет голову.

— Верно... откуда вы знаете?

Я отмахиваюсь от вопроса.

— Просто догадался.

Черта с два буду откровенничать с этой ведьмой.

— Ну что ж. Вы намерены забрать ее или оставите на попечении? Если хотите отказаться от родительских прав, я могу подготовить документы в течение...

— Я ее забираю, — отрубаю я.

Ни за что на свете не позволю собственному ребенку пройти через тот ад, что пережил сам. Она почти в том же возрасте, в каком сюда привезли меня: мне было четыре, близилось пятилетие.

— Я подпишу все, что нужно, но забираю ее сегодня же. Она не останется ни на лишнюю минуту.

Заведующая равнодушно вздыхает.

— У нас не так уж и плохо, Киран.

— Утешайте себя этой мыслью, если так легче спать по ночам.

Она поднимается из-за стола – гораздо медленнее, чем в моих детских воспоминаниях. Отлично. Возможно, уже слишком стара, чтобы распускать руки.

— Я вышлю бумаги. Это стандартная процедура.

Я тоже встаю, недоуменно приподняв брови. Тело инстинктивно напрягается, когда она проходит мимо, и, судя по закатанным глазам, заведующая это замечает. Я иду следом.

— То есть я могу просто... забрать ее? Как-то это странно. Она ведь меня даже не знает.

— Вы ее отец, — бросает она через плечо, неспешно ковыляя по старому коридору.

Отец.

В голове вертятся тысячи колких ответов, но нет сил даже открыть рот. В этой ситуации нет ничего забавного.

Когда мы выходим на веранду заднего двора, солнечный свет на мгновение ослепляет меня. Дети гуляют, бегают и кричат. Это сбивает с толку. Они выглядят и звучат счастливыми, но я-то знаю по себе: у каждого в груди зияет огромная дыра. Каждый глубоко убежден, что по мере взросления шансы быть любимым и усыновленным тают на глазах.

Старуха останавливается. Дряблая рука слегка дрожит, когда она указывает пальцем.

— Вон она. В углу.

Время замирает окончательно. Но только не мое сердце. Оно начинает биться в два раза быстрее, пока взгляд медленно ползет в указанный угол двора.

— Эмми.

Имя срывается с губ само собой. Я смотрю на малышку, сидящую на корточках в саду, и не остается никаких сомнений: это моя дочь. Короткие каштановые волосики собраны в два хвостика, чтобы не лезли в лицо. Крошечные плечи вздрагивают.

Она плачет.

Ноги несут меня к ней сами.

Заведующая что-то кричит вслед, но из-за гула крови в ушах я не разбираю слов. В кои-то веки в голове ни единой мысли. Все отходит на задний план. Зрение сужается до одной точки – маленькой одинокой девочки.