Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 6

Вот тут он впервые за всё время позволил себе показать, что ему больно.

Не словом. И даже не лицом. Просто его мышцы у меня под пальцами на миг стали каменными. Он напряг живот. Опустил веки.

Любой другой на его месте либо выругался бы, либо дёрнулся, либо хотя бы выдохнул сквозь зубы. Этот — нет. Стерпел молча. С таким же звериным, жёстким упрямством, какое я уже видел у него раньше…

Он был тяжёлый. Не жирный, не рыхлый — тяжёлый по-мужицки. Широкая кость, плотная шея, плечи широкие как дверная балка. Даже раненый, истощённый, он всё равно ощущался слишком большим человеком для этой узкой каменной ниши.

Когда мы подняли его, он качнулся. На долю секунды. И тут же сам нашёл опору, не повиснув на нас всем весом. Это я это приметил. Громила — тоже.

— Ого, — пробормотал он. — А ты и не дохляк совсем.

Шер перевёл на него взгляд. Холодный. Спокойный.

— Стараюсь.

— И болтаешь бодро, — довольно отметил Громила, — совсем как здоровый. Хороший язык нам попался.

Я не дал разговору расползтись.

— На ишака его, — строго сказал я.

Латиф тут же кинулся к животине, схватил повод, принялся что-то быстро шептать ей на дари, поглаживая по серой морде. Ишак стоял с видом старого чиновника, которого в очередной раз просят сделать что-то неприятное, но привычное. Тупо смотрел перед собой и жевал.

Поднимать Шера на него было делом дурным. Весил Шер немало, рана постоянно мешала ему усесться как следует, да и у каменного козырька было слишком мало места для четверых человек и одного целого ишака.

Но пешком он бы далеко не ушёл. Во всяком случае, так было проще держать его под контролем.

Усадить духа получилось не с первой попытки. Когда мы взялись за него в очередной раз, Шер сам, почти незаметно, переместил вес тела, упёрся ногой и помог себе больше, чем следовало бы ожидать от человека в его состоянии.

И это мне не понравилось ещё сильнее.

Громила, видно, подумал о том же, потому что, как только мы усадили Шера боком на кошму, тихо проговорил мне, не поворачивая головы:

— Больно он бодрый для полутрупа.

— Вижу.

Шер сидел чуть сутулясь, одной рукой держась за край попоны, другой — прижимая перевязанный бок. Но даже так, едва устроившись, он уже начал осматриваться. Он не пялился по сторонам открыто. Просто будто бы скользил глазами вокруг. По тропе. По камням. По окружающим его людям. По моему автомату. По Громиле. По рукам Латифа.

Скользил и запоминал.

Я дождался, пока Громила отойдёт на шаг, и сказал:

— Латиф, ты впереди.

— Да-да. Конечно.

— Ишака ведёшь ты.

— Я поведу, — быстро закивал он. — Он меня знает.

— Один шаг в сторону без слова — и тебя пристрелю первым.

Он вскинул на меня глаза. Вскинул почти с мольбой.

— Я ж не дурак, шурави-брат.

— Надеюсь.

Латиф тут же притих. Только за повод ухватился крепче и отвёл взгляд.

Мы выбрались из-под навеса. На свету после тени у меня снова неприятно дёрнуло в виске. Пришлось на миг сощуриться. Ветер шуршал травой и пылью, но совсем не освежал. Даже наоборот — нес октуда-то с предгорий неприятный, горячий, разогретый камнями воздух.

Первые несколько минут шли молча.

Латиф впереди, рядом с ишаком. Я — слева от Шера, близко, так, чтобы в любой момент можно было дотянуться и до него, и до оружия. Громила — правее, чуть позади. Он держал фланг и, кажется, уже мысленно проклинал весь этот поход.

Шер сидел спокойно.

Слишком спокойно.

Ишак разок споткнулся на осыпи, и в этот момент любой раненый на месте Шера либо вцепился бы в кошму обеими руками, либо завалился набок. Этот же только чуть сместил корпус, поймал равновесие и снова сел так, будто всю жизнь ездил именно на таких костлявых ишаках по этим самым склонам.

— Ты, я гляжу, много чего умеешь, — сказал я, не глядя на него.

— В горах иначе нельзя, — ответил он.

— В горах и умирают часто.

— Это тоже верно.

Громила хмыкнул.

— Очень разговорчивый попался.

Шер не ответил. Но я видел — слова его интересуют. Вернее, не сами слова, а то, как мы говорим. Кто из нас как дышит, как ставит ногу, как держит оружие. Он будто бы слушал нас всем телом.

Латиф не выдержал первым. Конечно.

— Оман хороший, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Только злой.

Я ничего не ответил.

— Что ещё за оман? — тут же спросил Громила.

— Куст этот, — быстро пояснил Латиф. — Который вы искали. У нас так зовут. Хороший. Пастухи иногда заваривают. Когда надо идти и не спать. Или когда стадо ушло далеко, а ты уже ноги не чувствуешь.

Громила покосился на меня.

— Ну вот. Значит штука сильная. Хоть и гадость на вид.

Латиф хмыкнул себе под нос.

— Всё сильное — гадость, если много.

— А если не много? — спросил Громила.

— Тогда сначала хорошо, — сказал Латиф. — А потом всё равно нехорошо.

Он говорил легко, почти шутя. Но я уловил, как Шер слегка повернул голову в его сторону.

— Сердце бежит быстрее, чем человек может идти, — сказал Шер тихо. — Если сильный, может и выдержишь. А дашь слабину, и оман выпьет все оставшиеся твои силы изнутри.

Латиф сразу заткнулся.

Громила тоже помолчал секунду. Потом сплюнул в сторону.

— Весёлые у вас тут травки.

Я шёл и смотрел перед собой. На серый склон, на тропу, на расщелины впереди. Но слова Шера я услышал хорошо. И знал, что он прав. Об Эфедре я узнал давно, еще в прошлой моей жизни. Видел, как местные ее использовали. Видел, что с ними делалось после употребления отвара из омана. Они сутками могли ходить по горам, выискивая отбившуюся от стада овцу. Или пройти несколько десятков километров за день без видимых усилий.

Пастух, что рассказал мне об этом растении, добавил тогда, что ты не найдешь ни одного старика, который сказал бы, что часто пьет отвар омана. Потому что обычно, приверженцы этого зелья, до седых волос не доживали.

— Бывает, что в горах без этого никак, — сказал Латиф, уже заметно тише.

— Бывает, — повторил Шер.

И опять мне показалось, что говорит он не о кусте. И не Латифу.

Я перевёл взгляд на него.

Лицо у Шера было всё так же осунувшееся, но теперь под солнцем, когда тень скалы уже не прятала его черты, мне легче было рассматривать его. Возраст — не старик, но и не мальчишка. Возможно где-то около сорока. Лоб тяжёлый. Нос крупный. Борода густая. На висках кое-где проступала седина. Таких как он среди душманов я видел много раз. Всё в нём выдавало человека, который привык жить там, где слабых не жалеют, а чужих не прощают.

— Давно ты знаешь про оман? — спросил я.

Ответил не Латиф.

— Давно, — сказал Шер.

— Пробовал?

Он помолчал. Помолчал так, будто бы решал, насколько подробно можно ответить на вопрос.

— Бывало.

— И помогало?

— Дойти — да.

— А потом?

— Потом уже не важно.

Громила буркнул:

— Прямо поэт.

Я не улыбнулся. Потому что услышал в этих словах горький опыт этого душмана. Грязный, плохой опыт, который бывает только у тех, кто загонял себя дальше, чем может простить тебе тело.

Значит, понял я, он уже сообразил, зачем мне был нужен этот куст. И, кажется, сделал для себя какие-то выводы.

Латиф шёл впереди, всё чаще оглядываясь через плечо. Ему явно не нравилось молчание, которое повисло между мной и Шером. Он чувствовал его, даже если ничего в нём не понимал.

— Он хороший человек, — сказал Латиф вдруг. — Шер. Злой бывает. Но хороший.

Громила фыркнул.

— У вас тут все хорошие.

— Я серьёзно, — быстро сказал Латиф. — Он меня давно спас. Ещё когда я совсем молодой был. Дурак. По каравану ходил. Меня тогда забрать хотели. В горы. А он не дал.

— Кто хотел? — спросил я.

Латиф пожал плечами.

— Люди. Разные.

Громила аж рыкнул тихо.

— Да что ж вы все сегодня загадками разговариваете?

Но я слушал не его. Я смотрел на Латифа.

Тот сейчас говорил почти правду. Или ту её часть, которую сам для себя считал правдой. Это чувствовалось. Сейчас он не выдумывал на ходу. Не выдумывал, а вспоминал.