Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 7

— И с тех пор ты ему должен, — сказал я.

Латиф кивнул.

— Да.

— Много должен?

Он вдруг улыбнулся. Устало.

— Жизнь.

Шер на это едва заметно скривил губы.

— Болтун.

Латиф втянул голову в плечи. Но не обиделся. Наоборот. Как будто даже успокоился от того, что Шер заговорил.

— Он всегда такой, — сказал он уже мне. — Не любит, когда много слов.

— Это я заметил, — ответил я.

Мы спустились в узкий каменистый проход между двумя серыми уступами. Здесь сильней чем наверху пахло сушёной травой и пылью. Ишак замедлил ход. Пришлось обходить крупный валун, тесниться. Я шёл совсем рядом с Шером. Так близко, что слышал его дыхание. Всё такое же ровное. Всё такое же слишком экономное для раненого.

И именно здесь ишак оступился.

Нога у него поехала на мелком камне. Кошма съехала вбок. Шер качнулся всем корпусом.

В другой раз я бы, может, и не дёрнулся. Но сейчас рука сама рванула вперёд — к его плечу. Чтоб не свалился. Чтоб не раскрыл себе рану к чёртовой матери. И чтобы весь этот риск, что мы сейчас переживали, не сделался вдруг напрасным.

Я схватил его под локоть.

На одно короткое мгновение мы оказались слишком близко.

Лицо к лицу.

Я увидел, как у него мгновенно, почти по-звериному, сузились зрачки. Увидел, как напряглась шея. И ещё — как свободная его рука дёрнулась не к боку, не к кошме, а ниже. Туда, где нормального человека в такой ситуации не должно быть ничего интересовать — к ножу у меня на поясе.

Я весь напрягся, ожидая, что вот, сейчас он схватится за рукоять, что вытянет клинок и попытается ударить меня им. Мозг в миг нащупал два или три варианта, как избежать удара и ответить на попытку убить.

Но ничего не произошло.

Ишак выровнялся. Шер тоже.

Я убрал руку.

Шер бросил на меня взгляд.

Очень короткий. Почти мимолетный. И холодный. Я ответил ему не менее ледяным взглядом.

— Спасибо, — сказал он.

Вежливо.

И это «спасибо» прозвучало хуже прямой угрозы.

Громила это тоже почуял.

— Всё в порядке? — спросил он, уже делая шаг ближе.

— Да, — сказал я.

— Пока да, — тихо добавил Шер.

Латиф сразу обернулся.

— Что?

— Иди вперёд, — сказал я.

Он поспешно отвернулся.

Мы выбрались из теснины. Тропа снова пошла вбок по склону. Ветер здесь был сильнее. Он тёр мне повязку о висок, сушил рот и, казалось, сам лез под рёбра, туда, где рана ныла уже не легонько, а злобно и глухо. Я чувствовал: организм начинает уставать быстрее, чем должен бы. Воды хотелось сильнее… А ведь ещё даже до заставы не дошли.

Оман.

Я машинально провёл языком по пересохшим губам и ничего не сказал. С каждым шагом, с каждой минутой решение использовать это полезное, но опасное растение становилось все тверже. Даже если потом меня от этого куста вывернет наизнанку, даже если сердце будет грохотать как пулемёт и захлебнётся после первого же шага — это будет потом.

И любые последствия я приму осознанно, с холодной головой и без сожалений. Ведь иначе, брата мне не спасти.

Но сейчас нужно было дотащить живого Шера. Потому что мёртвый он уже ничего не стоил.

— Ты всё время молчишь, — сказал вдруг Шер.

Я посмотрел на него.

— А ты всё время считаешь.

Он чуть наклонил голову.

— Что считаю?

— Всё, — ответил я. — Камни. Шаги. Расстояния. Оружие.

Латиф снова оглянулся. На этот раз уже совсем настороженно.

Шер уставился на меня на несколько мгновений. Потом сказал:

— Привычка.

— Опасная привычка.

— Зато хорошая, — возразил он. — Пока жив — хорошая.

— В текущих обстоятельствах — не очень, — покачал я головой. Лучше бы тебе быть тише воды, ниже травы, Шер.

Громила зло усмехнулся.

— Да вы оба философы.

Шер не ответил.

Мы шли дальше. Солнце ползло к закату. Тени вытягивались. Склон под ногами делался мягче по цвету, но не по сути. Всё тот же камень. Те же осыпи. Те же места, где один неверный шаг может стоить человеку не сломанной руки или ноги, но и жизни.

И всё это время я чувствовал одно.

Шер что-то задумал.

И чем бы это небыли, исполнить свой план он собирался не прямо сейчас. Не здесь, прямо на открытом склоне. Он выжидал, словно зверь, спрятавшийся в засаде.

Я понимал это потому, как он временами вдруг затихал совсем. Как примеривался к поворотам. Как ловил каждый миг, когда я чуть замедлялся из-за бока.

И я знал: удар будет.

Но не мог знать — когда и где именно.

— В горах, — сказал Шер негромко, будто продолжая мою собственную мысль, — редко доходят туда, куда собирались.

— Это ты себя утешаешь? — спросил Громила. — Никак помирать собрался? Прям на этом ишаке?

Шер медленно перевёл взгляд на него, потом на меня.

— Нет, — сказал он. — Просто говорю, как бывает.

Я ничего не ответил.

Потому что и сам уже знал: эта дорога может закончится не там, где мы хотим, чтобы она закончилась.

И мне придется этому помешать.

К вечеру в лагере Махди воздух сделался каким-то густым и даже вязким.

Ветер, гулявший по склону весь день, теперь будто устал и больше не шевелил ни пыль, ни даже сухие ветки у ручья. Над загоном с козами стоял тяжёлый дух навоза, дыма и жареного жира. Люди Махди ходили тише обычного. Реже смеялись. Чаще оглядывались на въезд.

Стоун это заметил почти сразу.

Он сидел у стены сакли, привалившись лопатками к тёплой глине, и держал в ладонях глиняную пиалу с остывшим чаем. Пить хотелось, но рот после долгого, многодневного перехода и усталости, все еще был таким сухим, что даже чай казался чем-то пыльным.

Левая скула ныла. Челюсть отзывалась тупой болью всякий раз, когда он сглатывал. Но хуже всего было не это.

Хуже всего было ждать. И бездействовать.

Мэддокс ходил по двору взад-вперёд, как зверь в тесной клетке. Широкие плечи, тяжёлая шея, багровый рубец на щеке. Весь он был похож на снаряд, который ещё не взорвался только потому, что запал дал сбой.

Гаррет держался в стороне. Не лез под руку своему командиру. Но Стоун видел, как лейтенант то и дело смотрит на ворота, потом на людей Махди, потом опять на Мэддокса. Он будто бы считал. Прикидывал, чем все это закончится. Как и все они.

Сам Махди делал вид, будто ничего не происходит.

Работорговец сидел на ковре под навесом, вытянув ноги, пил чай и лениво разговаривал с каким-то стариком. Время от времени улыбался, кивал, шевелил толстыми пальцами, будто торгуясь о цене за барана, а не ожидая, когда во двор снова въедут вооружённые люди человека, которого не так давно оскорбили и лишили одного из младших командиров.

Стоун смотрел на него и думал, что вот это и есть настоящая восточная сила. И заключалась она не в автомате, и даже не в ноже. А в том, чтобы сидеть так, будто ты находишься дома, в безопасности, даже когда все вокруг, в любой момент может превратиться в настоящую бойню.

Солнце уже почти легло на дальний хребет, когда у входа послышался топот копыт.

Неторопливый. Ровный. Словно хозяин возвращался к себе домой.

Во дворе сразу всё изменилось.

Один из людей Махди отставил кружку. Другой встал. Третий будто бы просто повернулся к загону, но автомат его уже висел не на плече, а крепко сидел в руках.

Гаррет перестал делать вид, что расслаблен. Мэддокс остановился посреди двора и медленно повернул голову к воротам.

Стоун тоже поднялся. Не сразу. Осторожно, чтобы не привлекать лишнего внимания своей торопливостью.

Во двор въехали всадники.

Шестеро. Седьмой шёл чуть сзади, уже не на коне, а пешком, ведя под уздцы тёмную кобылу.

Это был Карим-Баша.

Стоун сразу понял, что это именно он, ещё до того, как увидел лица людей Махди.

Он шёл не быстро. Не вразвалку. Не по-хозяйски. Просто шёл, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать.

Ростом был не выше Мэддокса, но суше, уже в плечах, и от этого казался даже опаснее. Лицо тёмное, вытянутое, борода чёрная с проседью, нос острый, хищный. Глаза глубоко посаженные и очень сухие. Такие глаза не бегают по сторонам судорожно. Они выбирают, на чём задержаться и потом уже не отпускают этого.