Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 5
Потом поднял голову.
Стена уходила вверх глухой чёрной глыбой. За ней ещё были люди. Самад. Нур-Мухаммад. Хабиб. Все трое, каждый по-своему, ждали от него одного и того же.
Вернусь, подумал Саша. Кровь ещё стучала в висках. Вернусь. Хоть сдохну, а вернусь.
Он осторожно поднялся на четвереньки, потом на ноги. Спина и бок были в грязи. Колени дрожали — но не от страха. От перенапряжения. В ушах звенело.
Нужно было идти вперёд.
Сначала он пошёл вдоль стены, держась её тени. Двор Махди снаружи выглядел иначе, чем изнутри представлялось. Просторнее. Но и страшнее. Потому что тут уже начинался настоящий мир — с проходами, навесами, загонами, низкими строениями, грудами дров и чёрными провалами дверей. И в каждом таком провале мог кто-то лежать, сидеть, курить, слушать.
Саша двигался короткими перебежками. От стены к стене. От тени к тени. Тело само вспоминало, как становиться меньше, как сжиматься, как выкраивать себе дорогу между чужих взглядов.
Один раз он замер за перевёрнутой телегой, когда мимо, почёсывая живот, прошёл надсмотрщик с винтовкой на плече. Тот шёл вразвалку, сонно, и даже не смотрел по сторонам. Но Саша всё равно вжался в колесо так, что острая спица упёрлась ему в лопатку.
Потом был проход между двумя саклями. Потом загон с овцами, от которых ударило таким густым, тёплым запахом шерсти и навоза, что Сашу чуть не повело от неожиданности. Потом низкий каменный навес, под которым кто-то спал, накрыв лицо паколем.
Он уже видел край имения.
Невысокая ограда из камня и колючек тянулась по склону чуть ниже. За ней темнели кусты и пустота. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть — и дальше уже камни, ночь, спуск, а там как бог даст.
Саша почувствовал это всем телом. Почувствовал не головой, а кожей. Выход был рядом.
Он пригнулся, собираясь пересечь последний открытый кусок между навесом и оградой.
И тут кто-то ударил его сзади под колени.
Мир мгновенно сорвался вниз.
Он не успел ни обернуться, ни крикнуть. Только выставил руки, но одна сразу ушла куда-то в пустоту, а другая больно впечаталась ладонью в щебенку. На спину кто-то навалился всем весом. Лицо ему вжали в землю. В рот набилась пыль.
Саша дёрнулся.
Рывком. Злым, отчаянным.
Ему заломили руку так быстро и умело, что в плече хрустнуло. Чужая ладонь зажала рот. Кто-то сзади коротко, по-деловому выругался. Так, как делают это люди, которые ловят беглецов уже не в первый раз.
И вот тогда Саша понял. Его здесь ждали. Не случайно на него наткнулись. Не просто услышали, как он крадется в ночи. Даже не увидели краем глаза. Ждали. На этом месте.
Он рванулся ещё раз, уже не потому что верил, будто вырвется, а потому что тело само не соглашалось лечь смирно. За это его ударили. Коротко. Под рёбра. Потом в бедро. Ещё раз — в бок, но не со всей силы. Так, чтобы перехватить дыхание, а не переломать кости к чёртовой матери.
Все же, Саша оставался ценным товаром. Даже сейчас.
— Тихо, русский, — прошипел кто-то в самое ухо. — Тихо.
Сашу подхватили под руки и поволокли обратно. Не тащили по земле, нет. Берегли. Но ровно настолько, насколько берегут добрую козу, которая вздумала рвануть из стойла.
Он успел только раз поднять голову.
Увидел над чёрной кромкой стены несколько звёзд. Странно ярких. Холодных.
Потом его снова ткнули лицом вниз.
Во двор его внесли без шума. Без криков. И это было хуже всего. Если б начали орать, материть, будить весь дом — ещё можно было бы за что-то цепляться. За случайность. За робкую возможность. Но всё было сделано тихо, собранно, почти буднично. Словно побег его был уже учтён в чьей-то ночной работе.
У самой каморки один из надсмотрщиков ударил его в живот носком сапога. Не сильно. Но достаточно, чтобы Саша согнулся и на мгновение задохнулся. Второй рванул вверх за волосы, заставляя выпрямиться.
— Не по лицу, — бросил кто-то третий. — Махди заругается.
Саша услышал это и чуть не засмеялся. Только вместо смеха у него из горла вышел сиплый, рваный звук.
Его швырнули обратно внутрь.
Он успел выставить локоть, чтобы не разбить себе морду о камень. Перекатился, ткнулся плечом в стену. В глазах прыгнули белые искры.
Самад уже сидел у решетки. Был белый, как мел. Нур-Мухаммад не шевелился. Только глаза у него были открыты.
Хабиб поднял голову. Вот так просто. Поднял голову и посмотрел на Сашу. И взгляд его был усталым. Очень по-стариковски усталым. Саше тут же стало как-то тяжело, будто он понял, что этот взгляд придётся выдержать.
Надсмотрщик вошёл следом. Осмотрел Сашу так, будто проверял, все ли ноги на месте. Потом что-то сказал второму. Тот хмыкнул.
Первый вытащил из-за пазухи большой, жирный кусок жареного мяса, завернутый в бумагу и бросил его через решётку Хабибу.
Мясо шлёпнулось в пыль у старика под ногами.
— Молодец, старик, — сказал надсмотрщик. — Ты умный старик.
Во дворе опять стало тихо.
Никто не шевельнулся.
Самад перевёл испуганный взгляд с мяса на Хабиба, с Хабиба — на Сашу. Нур-Мухаммад прикрыл глаза. Будто хотел исчезнуть из этого момента насовсем.
А Саша лежал на боку, чувствуя, как под рёбрами разливается тупая боль, и смотрел на старика.
Теперь уже всё было ясно. Это не охрана сама догадалась. Не случай помог им. А Хабиб.
Старик не наклонился к мясу сразу. Сидел, глядя на него, будто перед ним лежало не угощение, а дохлая крыса. Потом медленно поднял глаза на Сашу.
И в этих глазах не было ни торжества, ни злобы. Только тяжёлая, злая усталость, с которой он всегда смотрел на мир. Хабиб как будто хотел сказать Саше этим взглядом: ты ещё слишком молод, чтобы понять, как выживают старики.
Саша ничего не сказал. И не потому, что слов не нашлось.
Нашлись бы.
Просто если бы он сейчас открыл рот, то или заорал бы на весь двор, или кинулся бы на старика, забыв и про побег, и про охрану, и про всё остальное. А ни того, ни другого делать было нельзя. Он только медленно, через зубы, втянул воздух.
И отвернулся к стене.
Глава 3
Шер молчал.
Под каменным козырьком повисла тишина.
Латиф стоял на коленях возле Шера, весь как-то подобравшись, ссутулившись, будто хотел стать меньше. Громила держался справа, почти плечом ко мне, и я кожей чувствовал, как он напряжён. Даже не так — взведён. Ещё слово, ещё движение, ещё полшага не туда, и он рванёт. А рвани он сейчас — и всё пойдёт по самому дурному пути.
Я смотрел на Шера.
Он лежал на кошме почти без движения. Но не так, как лежит человек, у которого сил не осталось. А так, как лежит человек, который привык не тратить силы попусту, оставляя их на решающий момент. Лицо у него было серое, осунувшееся, но глаза оставались живыми и внимательными. И слишком спокойными для раненого, которого только что поставили перед сложным выбором.
Потом он чуть шевельнул головой. Совсем немного. Так, чтобы удобнее было смотреть на меня.
— Хорошо. Веди, шурави, — сказал он, наконец.
Голос у него был хриплый, негромкий. Но не слабый.
И не покорный.
Сказал он это так, будто не мой приказ принимал, а делал свой собственный ход. Будто признал, что сейчас ему выгоднее идти со мной. И только.
Громила шумно выдохнул через нос.
— Ну и слава богу, — буркнул он. — А то я уже думал, опять начнётся.
Шер не повернул к нему головы. Даже глазом не повёл. Только в уголке рта у него что-то едва заметно дрогнуло. Это была не то что бы усмешка. Скорее ее тень.
«Ну ничего, — подумал я тогда, — ты можешь ухмыляться сколько угодно, душман. Глаз я с тебя не спущу».
— Тогда поднимайся, — сказал я.
Латиф рванулся было помогать первым, но тут же замер, поймав мой взгляд.
— Осторожно, — сказал он быстро. — Бок у него…
— Вижу, — ответил я.
Я шагнул ближе. Боль под рёбрами тут же отозвалась тупым, неприятным толчком, но я не дал ей проступить ни в лице, ни в движении. Присел. Рядом уже склонился Громила. Вместе мы взяли Шера под руки.