Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 40

— Вы мне угрожаете? — с искренним удивлением спросил Махди.

— И вы знаете, что тогда начнётся, — покачал головой Стоун. — Здесь будет резня. И первым делом Мэддокс убьёт вас.

— Если начнётся резня, — проговорил Махди похолодевшим тоном, — вы тоже погибнете. Это я могу вам гарантировать.

— Я погибну в любом случае, — покачал Стоун головой. — В США меня казнят за госизмену. В Пакистане — убьют, чтобы я не болтал языком. Если я погибну здесь, то что ж… Мне терять нечего. А вот вам… Вам очень даже есть что.

Махди молчал долго. Очень долго. Он не смотрел на Стоуна, но всякая беззаботность испарилась из его позы.

— И чего же вы хотите, господин Стоун?

— Недельный запас еды и воды. Тёплую одежду и крепкую обувь. Винтовку и сносного коня. И чтобы сегодня ночью охранник у ворот отлучился на несколько минут. Всё. Все решат, что я улизнул сам. Вы будете ни при чём. Просто досадное недоразумение. Просто Уильям Стоун в очередной раз оказался немного хитрее своих врагов.

— Вас будут искать, — выплюнул Махди, поморщившись.

— Верно. И вы активно им в этом поможете. И тем самым обелите себя в глазах ваших покровителей. И в глазах Мэддокса тоже. Любые подозрения, которые он строит в отношении вас сейчас, вмиг испарятся.

— Видит Аллах, — покачал головой Махди, — всё, о чём вы говорите, это безумие.

— Может быть, — ухмыльнулся Стоун. — Но это мои проблемы. А ваши заключаются в том, готовы ли вы умереть прямо сейчас или же хотите жить дальше, наслаждаясь своей сытой и мирной жизнью. Хотя, конечно, некоторые проблемы, связанные с моим побегом, вам придётся пережить.

Махди уставился на Стоуна с настоящей ненавистью в глазах. Уставился и ничего больше не сказал.

— Как бы ни закончилась перестрелка, что тут будет, — добавил Стоун, — для вас она в любом случае станет несчастьем.

— Вы безумец, — мрачно заявил Махди.

— Ну так что? — нахально улыбнулся Стоун. — Вы согласны? Или я пошёл?

Глава 17

До точки «А» мы добрались без приключений. Дальше же машина не пошла.

Водитель остановил «шишигу» у пересохшего русла, но двигатель глушить не стал. Ждал приказа Веденина, что можно в обратную дорогу.

Я выбрался из кузова последним. Тогда майор приказал водителю и сопровождавшим его двум стрелкам возвращаться на заставу.

Машина очень скоро исчезла за бугром дороги. Шум мотора, к которому привык слух за столько времени, становился всё тише и тише, пока совсем не пропал.

Тогда ночь навалилась на нас так плотно, что первые несколько секунд в тишине у меня всё ещё звенело в ушах. Потом слух адаптировался к новым условиям. Чётче стал шуметь щебень под сапогами. Заметней стало чьё-то дыхание. Проявился негромкий лязг антабки о приклад автомата.

И всё же ночь была светлой. На небе молочно-белым диском висела полная луна. На её фоне небосвод казался тёмно-синим, а не чёрным, как бывает в безлунные ночи. Лунный свет приглушал звёзды.

Веденин развернул карту. Фонарь включили на секунду, закрыв свет ладонью и полой куртки. Лица бойцов, бледно-серые и нечёткие в лунном свете, на миг приобрели очертания. Потом свет погас, и мы снова стали тенями.

— До точки «Б» пойдём пешком, — сказал Веденин. — Идём тихо. Дистанция — десять шагов. Держать друг друга в поле зрения. Дагдар впереди со мной. Клин, ты замыкаешь.

— Я бы поставил товарища прапорщика ближе к середине, — сказал Мальцев.

— Я принял твоё мнение к сведению, — ответил Веденин. — Решение прежнее.

Старлей промолчал.

Тогда мы двинулись в путь.

Сначала прошли вдоль старого русла, потом вверх, по камням, которые днём, наверное, казались серыми и обычными, а ночью стали похожи на спины мёртвых животных. И всё же света луны хватало, чтобы не переломать в камнях ноги, чтобы отличить вымоину от кочки.

Мы шли, и я буквально чувствовал напряжение, окутавшее бойцов на марше.

Они двигались вперёд настороженные, чуткие, как ночные охотники. Реагировали на каждый новый звук. Громила то и дело оборачивался, бормоча себе под нос едва различимые ругательства. Фокс время от времени замирал на полушаге, пару секунд вслушивался в тишину, потом шёл дальше. И только Горохов переставлял ноги так, будто находился не здесь, не рядом с нами в этой предгорной темноте, а в каком-то незримом пузыре, который может защитить его от внезапной опасности и тем самым якобы даёт возможность быть задумчивым.

И всё же тревога была нашим спутником. Глухая, раздражающая, как дым в закрытом помещении. Никто не говорил о ней. Но она была во всех нас. В слишком частых взглядах на склон. В том, как Фокс один раз остановился и дольше обычного слушал темноту. В том, как Веденин стал меньше подавать остальным сигналы жестами. В том, как Мальцев перестал язвить.

Мы шли уже около часа, когда Горохов ошибся. Пусть ошибка его казалась мелочью. Но это только на первый взгляд.

Он наступил на плиту, которая, видимо, лежала под небольшим углом, хотя мог обойти её слева. Плита качнулась, гулко стукнула, возвращаясь в прежнее положение. Получилось негромко. Но в ночи этот звук вышел лишним. Битый тут же будто очнулся ото сна. Замер, опустился на одно колено.

Правильно сделал.

Только поздно.

Я поднял руку. Группа остановилась.

Потом мы долго слушали. Пытались понять, могли ли мы потревожить кого-нибудь чужого этим шумом.

Склон молчал.

Где-то ниже по склону особо сильный порыв ветра потревожил сухой бурьян. Потом снова наступила тишина.

Я повернул голову к Горохову.

Он явно почувствовал мой взгляд. Хотя заметить его глазом в темноте не мог. Тогда старший сержант медленно поднялся, стараясь двигаться аккуратно.

Веденин отдал приказ, и мы пошли дальше. Я заметил, что Горохов слабо прихрамывает.

Через несколько минут я поравнялся с Гороховым. Веденин мельком глянул на меня, но останавливать не стал. Видимо, решил, что если я сам сбил порядок, значит, причина есть.

— Нога болит? — спросил я тихо.

Горохов не сразу ответил.

— Нет, нормально, — отмахнулся он.

— А голова, видать, болит точно.

Он резко обратил ко мне лицо.

— Чего?

— Кончай витать в облаках и сосредоточиться на боевой задаче.

Он сжал зубы. В темноте я увидел только, как его челюсть едва заметно изменила положение. Напряглась.

— А с чего ты решил, что я в облаках витаю, товарищ прапорщик?

— Я наблюдал.

— За мной? — нахмурился он.

— За всеми.

Он отвернулся.

— Со мной всё в порядке.

— Врёшь.

Он остановился на полшага. Потом заставил себя идти дальше.

— Наблюдать наблюдай, но в душу себе лезть я разрешения не давал.

— А я не спрашивал разрешения, — покачал я головой.

Горохов зло выдохнул носом. Впереди Веденин поднял руку, требуя вести себя тише. Мы оба сбавили голос почти до шёпота.

— Идти я иду, — сказал Горохов. — Приказ выполняю. Оружие держу. Что ещё?

— А думаешь о чём?

Он промолчал.

— Да даже гадать не нужно, — проговорил я. — Потому что думаешь ты о чём угодно, только не о боевой задаче.

В сущности, я понимал, что творится в голове у Горохова. Ещё бы. Раньше он был солдатским вожаком. Жил и служил по своим правилам. Выполнял свой долг как умел, и… даже вознаграждался за это. Вознаграждался равнодушием офицеров, когда они закрывали глаза на его «своеобразные методы», вознаграждался уважением и подчинением собственного взвода, который принимал эти его «горьковские» законы.

И всё у него было хорошо. Он всегда делал что умел и получал взамен ровно то, что привык получать — особое отношение, авторитет, уважение. Ровно то, что привык.

Вот только в тот раз у заброшенного кишлака всё пошло не так, как он ожидал. Ирония в том, что Горохов и в тот раз делал ровно то же самое, что и всегда, — был независимым командиром отделения, который привык поступать, только опираясь на своё собственное мнение. Оперся он и в тот раз, да только результат был другим.