Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 37

Парня швырнули в соседнюю клетку. Он упал на бок, тут же свернулся, прижимая руки к животу. Его плечи мелко задрожали. Плакал он или просто пытался вдохнуть — Саша не понял.

Его самого втолкнули обратно.

Ремень снова затянули на ноге. Железная пряжка больно впилась в кожу. Дверь закрыли. Надсмотрщики ушли, переговариваясь и посмеиваясь.

Во дворе сделалось так, будто ничего и не произошло. Скрипнуло ведро. Где-то заблеяла коза. У стены сплюнул один из охранников.

Саша сел у своей стены.

Руки у него вдруг начали дрожать. Дрожать не сильно, но он сразу сжал пальцы в кулаки и положил их на колени.

Самад смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Ты… — начал парень и не договорил.

— Молчи, — перебил Саша.

Самад замолчал.

Хабиб долго не открывал глаз. Потом всё-таки посмотрел на Сашу. Взгляд старика был тяжёлый. Тоскливый. В нём не было осуждения. И от этого Саше почему-то сделалось очень горько.

— Теперь понял? — спросил Хабиб тихо.

Саша резко повернул к нему голову.

— Закрой рот.

— Я…

— Просто заткнись.

Хабиб кивнул. И послушно замолчал.

Саша откинулся затылком к стене. Камень был тёплый. Шершавый. Он чувствовал его каждой точкой черепа.

Парень в соседней клетке наконец поднял голову. И снова посмотрел на Сашу.

Но теперь уже спокойно. С ненавистью. Спокойной и взрослой ненавистью. Будто за эти минуты он постарел сразу на несколько лет.

Саша выдержал его взгляд.

Выдержал, хотя внутри всё сжалось так, что трудно стало дышать.

Он хотел сказать ему, что иначе нельзя было. Что Самада бы побили. Что всех бы побили. Что он выбрал меньшее зло.

Но не сказал.

Потому что это всё звучало бы как оправдание.

А оправдываться перед человеком, которого ты только что ударил ради его же спасения, было глупо. И мерзко.

Саша опустил глаза на свои руки. Костяшки на правой чуть покраснели. Ничего серьёзного. Даже кожи не содрал.

Мелочь. Сущая мелочь.

Саша медленно разжал пальцы. И вдруг понял, что надсмотрщик был прав.

Он уже начал понимать. Понимать то, о чем бы еще несколько лет назад и подумать бы не смог.

Самада не побили. Никого из них не побили. И все потому, что Саша был жесток.

Первый раз в его жизни жестокость ради жестокости дала результат.

Мы выехали уже по темноте.

«Шишига» дёрнулась так, будто не хотела трогаться с места, потом всё-таки рванула вперёд. Брезент над кузовом дрогнул, захлопал по дугам от ветра. Где-то сзади коротко лязгнул борт. Двигатель загудел низко, надсадно. Машина преодолевала горку.

Застава поплыла назад.

Я сидел у борта, рядом с Ведениным. Напротив устроился Мальцев. Чуть дальше Фокс, Громила, Битый.

Все молчали.

В кузове пахло железом, соляркой, пылью, мокрым брезентом и оружейной смазкой. От людей тоже пахло — потом, табаком, усталостью. Никто на это не жаловался. Ни у кого даже мысли такой не возникало, что можно на что-то жаловаться.

Машину трясло так, что зубы время от времени стукались друг о друга. Под рёбрами ныло, но я к этому уже привык. Казалось, боль от раны всегда сопровождала меня. Всегда оставалась где-то на фоне моей жизни.

Я держал автомат между коленями, ладонью упираясь в цевьё, чтобы ствол не бился о лавку. Вторая фляга с отваром омана висела на ремне. Я чувствовал, как внутри плещется горькое снадобье.

Оман, который я выпил, когда проснулся, уже работал.

Мир опять стал резче. Чёрные складки брезента над головой приобрели текстуру. На серых пятнах лиц проявились черты. Белые костяшки пальцев Громилы двигались, когда он мял ремень автомата. Создавалось впечатление, будто всё поднесли ближе к глазам.

Громила сидел, широко расставив колени, чтобы не давить соседей своей тушей. Однако всё равно давил.

Фокс сидел чуть боком. Голова опущена, но глаза открыты. Он слушал дорогу. У Фокса это вообще хорошо получалось молчать так, чтобы всем казалось, будто он дремлет, но я понимал — он внимательно наблюдает за всем, что происходит вокруг.

Битый держался особняком. Лицо его в темноте казалось совсем чужим из-за синяков. Иногда он поднимал взгляд на меня, но тут же отводил.

Мальцев сидел напротив, уперев локоть в колено. Пальцы левой руки лежали на ремне автомата. Он на меня почти не смотрел.

Веденин казался мне незаметнее остальных.

Сидел он ровно, несмотря на тряску. Под брезентом лица его почти не было видно. Только линия скулы, короткий блеск глаз, когда машина подпрыгивала и свет луны с улицы на миг попадал внутрь. Он держал карту в планшете на коленях, но не открывал её. Видимо, уже давно всё держал в голове.

Мы ехали долго. Или мне так казалось.

Когда ждёшь боя, время всегда идёт как-то криво. Может растянуться на час между двумя вдохами, а может схлопнуться так, что длинная дорога потом вспоминается одним коротким рывком.

Я прикрыл глаза.

Передо мной тут же возник Искандаров.

Днём он ходил к Веденину.

Может, он спрашивал, есть ли у него закурить, а может… напоминал о том, что нельзя сводить с меня глаз.

Я все помнил хорошо. Помнил о Зеркале, помнил о происках Орлова на курсах. И о записке, что передала мне Лида.

Этого было достаточно, чтобы понять, какую игру продолжали Веденин и Искандаров. Понять, что еще, кроме помощи в поимке Стоуна, хотело от меня КГБ.

Машина влетела в яму. Громила тихо выругался. Битый стукнулся спиной о борт и поморщился. Мальцев даже не шевельнулся. Только взгляд его на миг скользнул по мне.

Я открыл глаза.

Веденин всё так же сидел рядом.

— Товарищ майор, — сказал я негромко.

Он повернул голову.

— Да?

В кузове ничего вроде бы не изменилось. Двигатель ревел, брезент хлопал, машина подскакивала на кочках и проваливалась в вымоины. Но я почувствовал, как остальные начали слушать. Даже те, кто делал вид, будто им всё равно.

— Вы сегодня говорили с майором Искандаровым, — не спросил, а утвердил я.

Веденин не ответил сразу.

— Говорил, — сказал он наконец. Потом он посмотрел на меня. — Вас интересует содержание?

— Нет.

Мальцев поднял глаза. И уставился прямо на нас. Остальные тоже слушали, хотя изо всех сил делали вид, что не слышат.

Хорошо. Пусть слушают. Пусть Мальцев смотрит. Чем больше свидетелей, тем меньше у КГБ возможностей.

Веденин чуть повернулся ко мне корпусом. Движение маленькое, но в тесном кузове оно сразу изменило расстояние между нами.

— Тогда к чему вопрос?

Я провёл большим пальцем по цевью автомата. Дерево было шершавым. В одном месте заусенец цеплял кожу.

— Хотел проверить, будете ли вы врать.

Громила закашлялся. Фокс даже не поднял головы. Только угол его рта чуть дрогнул, но на лице сохранялась прежняя маска абсолютной бесстрастности.

Мальцев подался вперёд.

— Ты чего сказал?

— Сиди, Клин, — бросил Веденин.

Голос его прозвучал спокойно, и в нём даже не было холода.

Мальцев замер. Но взгляд его остался тяжёлым.

Веденин смотрел на меня. Лицо его ничего, ну совершенно ничего не выражало.

— Разговор был служебный.

— Конечно.

— Подготовка операции. Состав группы. Связь. Маршрут.

— И я.

Вот теперь Веденин нахмурился.

— Вы слишком много о себе мните, Дагдар.

Это новое в моей жизни слово прозвучало из его уст странно. Сухо и как-то служебно. Будто он уже обкатал его в голове и нашёл сообразным обстоятельствам.

Я посмотрел на него.

— Искандаров приехал на Рубиновую не только из-за Стоуна. И не только из-за моего брата. Он приехал и за мной тоже.

Веденин даже не моргнул. Ни одна мышца не дрогнула на его лице.

Но именно это его выражение и стало ответом.

— Продолжайте, — сказал он.

— Не вижу в этом смысла, товарищ майор.

— Вы уже начали, — поджал он губы.

Я ухмыльнулся. Глянул на Мальцева, который был чернее тучи. На Громилу, бесстыдно пялившегося на нас с Ведениным. И на Горохова, старавшегося скрыть от меня свой настороженный взгляд.