Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 36

Саша смотрел на утоптанную землю перед собой и думал, что старик оказался прав. От этого хотелось врезать ему ещё сильнее, чем тогда, когда казалось, будто Хабиб просто продал его за кусок мяса. Правду вообще иногда труднее простить, чем предательство.

Хабиб сидел у своей решетки, прислонившись спиной к стене. Веки у него были прикрыты, но Саша знал: старик не спит.

Самад рядом делал вид, что занят какой-то щепкой. Скоблил её ногтем, ломал, снова скоблил. Нур-Мухаммад молча смотрел в щель между досками.

Во дворе послышались голоса.

Сначала один. Потом еще несколько.

Саша поднял голову.

А потом надсмотрщики завели к ним во двор человека.

Парень был молодой. Может, чуть старше Самада. Худой, длиннорукий, с пыльным лицом и разбитой губой. Руки ему связали за спиной. Одежда на нём была хорошая, городская, только теперь вся в грязи и репьях. Он вертел головой. Часто, как загнанная коза, дышал и всё пытался что-то сказать надсмотрщикам.

Те в ответ только смеялись.

Главный, тот самый с медным браслетом, шёл рядом. Шел лениво. Будто просто прогуливался. Двое молодых тащили пленного под локти. Парень сопротивлялся, но слабо. Больше от страха, чем чтобы показать им свою силу.

— Пустите! — вдруг выкрикнул он по-русски. Ломано, с сильным акцентом. — Я не раб! Мой отец заплатит! Слышите? Заплатит!

Самад перестал ковырять щепку.

Хабиб открыл глаза.

Саша почувствовал, как у него внутри что-то неприятно шевельнулось. Новый пленный ещё не понял, куда попал. Это было видно по его лицу. Он всё ещё думал, что слова что-то значат. Что можно назвать отца, сказать про деньги и про свое несомненно важное имя, а мир хоть немного отзовётся в ответ.

Это было не так.

Надсмотрщик с браслетом остановился у клеток.

Сказал что-то на дари. Молодые засмеялись громче. Один ударил пленного ладонью по затылку. Парень дёрнулся, чуть не упал, выругался уже на своём. Стал что-то кричать надсмотрщикам. По тону Саша понял, что это могли быть страшные ругательства. Может, проклятья. А может, даже угрозы.

Главный перевёл взгляд на клетки.

Сначала на Хабиба. Потом на Самада. Потом на Сашу.

И задержался на нем.

Саша понял, что что-то не так. Понял раньше, чем тот ткнул пальцем.

— Ты, русский, — сказал надсмотрщик. — Выходи.

Самад побледнел. Хабиб сидел неподвижно. Только пальцы его медленно сжались на колене.

Саша не поднялся сразу.

Главный усмехнулся. Коротко, без злости. Словно ждал именно этого.

— Выходи, — повторил он. — Покажешь ему, как здесь живут.

Молодой пленный повернулся к Саше. В глазах его мелькнула надежда. Быстрая, глупая, отчаянная. Он увидел другого пленного, русского, крепкого, избитого, а значит — своего. Или хотя бы не врага, как они.

И от этого взгляда у Саши сжалось сердце. Сжалось, потому что он знал — он не оправдает надежд этого новоиспеченного пленника. Теперь он не способен оправдать ничьих надежд.

Дверь клетки открыли. Сашу вывели наружу. Ремень с ноги сняли, но рядом сразу встал молодой надсмотрщик с палкой. Так близко, что Саша чувствовал запах кислого пота от его рубахи.

— Этот раб, — сказал главный надсмотрщик, — громкий. Дерзкий. Но ценный.

Он схватил парня за лицо, сжал так, что тому пришлось оскалить зубы. Надсмотрщик рассмеялся.

— Видишь, русский? Ценный. Хороший раб.

Саша молчал. Надсмотрщик перевел взгляд с перекошенного лица парня на Сашу. И посерьезнел.

— Объясни ему, как тут живут, — уже без улыбки сказал он. — Объясни кулаком. Так, чтобы он был послушный.

Парень не понял, что хотят от Саши. Или сделал вид, что не понял.

— Ты русский? — быстро спросил он Сашу. — Помоги. Скажи им. Мой отец в Кундузе. Он заплатит. Я не должен здесь быть.

Саша немного помолчал, водя взглядом от парня к главному надсмотрщику и обратно.

— Я… Я не стану его бить…

Надсмотрщик с браслетом положил ладонь на рукоять ножа у пояса.

— Объясни.

Саша посмотрел на парня.

— Я не буду…

— Объясни… — нажал надсмотрщик. И его нож скрипнул в ножнах.

Саша увидел, как блестящий клинок обнажился на несколько сантиметров.

— Объясни.

Саша сглотнул. Судорожно сжал и разжал кулаки.

«Нет. Я не стану, — подумал он, — не стану этого делать. Зачем? Зачем они меня заставляют? В чем смысл?»

— Объясни, — уже неведомо который раз повторил надсмотрщик.

Саша заметил, как его узловатые пальцы сильнее сжались на рукояти.

Тогда Саша понял — нужно что-то делать. Хоть что-то.

— Я… Я не должен тут быть! Вы все поплатитесь! — закричал вдруг парень.

Надсмотрщики заржали.

— Замолчи, — сказал Саша парню тихо.

Тот моргнул.

— Что?

— Замолчи. Сядь. Делай, что они говорят. И тогда к тебе отнесутся хорошо.

Парень отшатнулся от него, будто Саша ударил его одними только этими словами.

— Ты что? Ты с ними? Ты же тоже пленник!

Молодые надсмотрщики опять засмеялись. Главный улыбался шире всех. Ему нравилось то, что здесь происходит.

Саша почувствовал, как внутри поднимается горячая злость. На них. На всех них. На этого испуганного дурака. На себя. На Хабиба, который сидел за решёткой и смотрел так, будто уже знал, чем всё закончится.

— Сядь, — повторил Саша. — И молчи.

Парень мотнул головой.

— Нет! Я не буду! Я не скотина!

Он дёрнулся, попытался вырваться. Один надсмотрщик сразу заломил ему руку. Парень вскрикнул. Второй поднял палку, но главный остановил его жестом.

Потом кивнул на клетки.

Молодой надсмотрщик шагнул к Самаду, поигрывая палкой.

Самад вжался в стену. Лицо его сделалось белым, губы дрогнули. Но он не закричал. Только посмотрел на Сашу.

И вот тут всё стало просто. Очень просто.

Саша увидел всю дорожку сразу. Сейчас он откажется. Тогда ударят Самада. Потом, может, Хабиба. Потом нового. Потом ещё кого-то, чтобы остальным было понятнее. И в конце всё равно заставят кого-нибудь сделать то, что было велено.

Выбора не было. Это место не давало выбора.

Саша сделал шаг к парню.

— Последний раз говорю, — сказал Саша. — Сядь.

Голос Саши прозвучал отчаянно, словно мольба о милосердии.

— Иди ты к дьяволу! — выпалил тот.

И напряг губы так, будто собирался плюнуть в Сашу.

Но Саша ударил его первым.

Коротко. В живот. Кулаком, снизу, так, чтобы выбить воздух. Парень согнулся, захрипел. Саша схватил его за ворот, поднял и ударил второй раз — уже по лицу.

Парень упал на колени, потом завалился на бок.

Надсмотрщики, все как один, рассмеялись.

— Еще! Давай еще! — закричал главный надсмотрщик.

И Саша ударил. Ногой в живот. Ударил, потому что был зол. Зол на надсмотрщика. Зол на Хабиба. На этого паренька. И на себя.

Остальные надсмотрщики принялись выкрикивать что-то на дари. Саше показалось, что в этих криках звучало одобрение. Но ему было уже все равно.

— Еще!

Снова удар.

— Хорошо! Хватит, русский.

Еще удар.

Надсмотрщик тут же переменился в лице, выкрикнул что-то, и его прислужники оттолкнули Сашу от валявшегося на земле парня.

Теперь Саша стоял над ним и, несмотря на гогот и крики этих зверей, слышал собственное дыхание. Ровное. Но будто бы какое-то чужое.

Парень лежал и хватал ртом воздух, корчась от боли. Из разбитой губы пошла кровь. Он сжался, из последних сил поднял глаза на Сашу. Надежды там уже не было. Только страх. И ненависть. Такая чистая, что смотреть на неё оказалось почти физически больно.

— Лежи и не двигайся, — сказал Саша.

Голос вышел глухой. А еще — злой.

Парень вздрогнул и опустил голову.

Главный надсмотрщик довольно хмыкнул. Подошёл к Саше, хлопнул его по плечу. Жест вышел почти дружеским. От этого Сашу едва не вывернуло.

— Умный русский, — сказал он. — Уже понимаешь.

Молодые засмеялись. Тот, что стоял у клетки, отошёл от Самада.

Самад обмяк, сполз по стене вниз. Хабиб закрыл глаза. Нур-Мухаммад отвернулся.