Император Пограничья 26 (СИ), стр. 51

Глава 15

Торговый съезд в Нижнем Новгороде Иосиф Андреевич Ковров не пропускал лет двадцать, с той поры, как впервые сел за общий стол молодым князем при ещё живом отце. Собирали съезд на исходе июля, на исконно нейтральной земле, и правители, магнаты и старшины гильдий стекались сюда не ради торговли, которую давно вели их управляющие. Съезжались приглядеться друг к другу, перепробовать содержимое чужих погребов и под шумок фуршета сдвинуть с места то, что годами вязло в переписке. Вино тут разливали щедро, и к третьему бокалу любой договор выглядел выгодным, а сосед — почти честным.

В этот раз Ковров прибыл иным человеком. Не суверенным владетелем, каким знал себя всю жизнь, а главой ковровских земель под рукой князя Платонова. Пустяк, твердил он себе дорогой, разглядывая разбитую обочину за стеклом. Росчерк пера, бумажная закорючка, ничего более.

Уверенность держалась до самого зала. Город не переменился ничуть. Над водой полоскались гербовые шатры, у входа в палаты топталась сытая толчея купцов первой гильдии, и распорядители в наплечных лентах сновали между рядами с прежней ленцой. Кресло он помнил два десятка лет и считал своим по праву крови. Опустившись в него теперь, Иосиф Андреевич ощутил перемену не глазами, а кожей. Зал остался всё тем же. Изменилось лишь его место в этом зале.

Князь Вадбольский подсел слева, придвинув кресло почти впритык. Прочие за столом держали астраханца на расстоянии вытянутой руки, а он, наоборот, набивался в собеседники. Зашёл, как водится, с пустяков. Урожай. Пошлина на соль. Новый князь в Тобольске из династии Кучумовичей, которого пока и в лицо никто не знал. Поглаживая большим пальцем грань бокала, гоняя по дну последний глоток, говорил он ровно и скучно. Ровно до того мгновения, когда, не сменив тона, и, будто из чистой праздности, обронил вопрос. Улыбка при этом у него получилась холодной, не коснувшейся глаз.

— А по какому ведомству вы теперь, Иосиф Андреевич, проходите? Вам с нами, князьями, за столом сидеть или вон туда, к наместникам да управляющим? Запамятовал я, грешным делом. Корона вроде княжеская, а присягу-то вы принесли иному князю. Ну и кто вы после неё? Воевода с городом в придачу?

Сзади коротко хмыкнули. Вот это резануло сильнее любых слов. Лицо обдало жаром. Ковров сцепил зубы, выровнял дыхание, не дал на лице возникнуть ни единой складке. За тридцать лет переговоров он выучил одно ремесло вернее прочих: снаружи держать фасад спокойствия, как бы ни стучало под рёбрами. Соседу он ответил самой сердечной из улыбок. Такой улыбкой провожают человека, которого с наслаждением утопили бы в его же астраханской нефти. Ковров обронил что-то про обоюдную выгоду и про цифры в отчётах, которые весомее любого титула, свернул разговор на торговые лицензии и при первом же поводе поднялся.

Колкость попала в цель, и по большей части потому, что в ней сидела правда. Князь — это потолок, выше только царь, а царя на этих землях нет уже четыре столетия. Сам же он, обладая родовым имением и княжеской короной, теперь стоял под другим князем, равным себе по титулу. Этим за столом и забавлялся каждый второй. Ковров сравнялся с боярами и графами, не сменив звания, и разрыв между его силой и его местом был виден всем, как скол на дорогой эмали.

Домой он ехал злой и злость растягивал долго, обсасывая каждую мелочь. Платонов был тут ни при чём. Сделка с владимирским соседом удалась, и цифры подтверждали это трезво и холодно: ковровские земли поднимутся за полгода выше, чем за минувшее десятилетие. Бесил тот самый разрыв между силой и титулом, в который соседи и тыкали остриём своих «любезностей».

Под ровное гудение мотора, провожая взглядом убегающую за окном ленту тракта, прагматичный ум Иосифа Андреевича посмотрел на задачу с другого конца. Унизительно ходить под князем оттого, что князь тебе ровня. Другое дело — подчиниться тому, кто заведомо выше. Боярин, подчиняясь графу, лица не теряет, сотник под воеводой тоже. Будь Платонов не «князем Владимирским», а правителем рангом повыше, и положение самого Коврова менялось разом, без единой правки в подписанном договоре. Тогда-то остряк Вадбольский и подавился бы своим кислым астраханским вином. Служить соседу — одно. Состоять в великой державе, какой ни у кого из собравшихся за тем столом не было, совсем иное.

Чем дольше Иосиф Андреевич обдумывал эту мысль со всех сторон, тем больше она ему нравилась. Выгода тут перепадала не одному Платонову. Ложилась она и на самого Коврова, и на всех, кто уже принёс владимирскому князю клятву: их общий сюзерен вырастет в титуле, и они подрастут вместе с ним, не двинувшись с места. Оставалось придумать, как подать. Прозвучи затея от самого Платонова, и любой завистник окрестит её голыми амбициями выскочки. Прозвучи она снизу, от князей, что уже под его рукой, и выйдет признание заслуг, естественный ход вещей.

Вперёд Ковров не лез никогда и шумных дел сторонился. Зато умел тихо свести нужных людей и дать им разговориться. На том съезде не он один услышал, что сидит не на своём месте. Князю Покровскому, Игорю Павловичу Трубецкому, по слухам едва пережившему куда более скверную историю с собственной роднёй, бросили в лицо что-то схожее, и Иосиф Андреевич приметил, как тот изменился в лице и сдавил ножку бокала. Стоило поговорить с ним спокойно, без свидетелей, за чашкой чая. Двое — это уже не плач обиженного одиночки, а голос, к которому начинают прислушиваться.

Тренировочный лагерь, строительство которого курировал подполковник Панкратов, раскинулся в нескольких километрах от Мурома, в излучине неглубокой речки, и пока представлял собой ряды палаток, истоптанную землю плаца и наскоро срубленные навесы под оружие. За насыпью, на заднем плане, кипела стройка: артель каменщиков выводила стены будущего центра, и перестук молотков по камню мешался с командами инструкторов. Удобств здесь не завелось никаких, а занятия шли полным ходом. Сюда стянули по нескольку рот со всех концов земель Платонова, больше из Коврова и Покрова, недавно вошедших под единую руку, хотя и не только.

Синеус приехал смотреть. Сводки полковников он к тому времени прочёл все до единой, и проку с них вышло немного: составлены они были так, чтобы выглядеть исчерпывающе и не сказать ровным счётом ничего, и читались как меню в дешёвом трактире: длинно, красиво и мимо того, что в итоге подадут.

Прибыл как всегда неожиданно, регалий своих никому не объявил. Кому надо, сам знает, а прочие обойдутся.

Под именем барона Стефана Пожарского, в армейских штанах и куртке без единого знака различия, он сидел на грубо сколоченной скамье у края плаца и наблюдал за учебной схваткой.

Стрельцы из старых полков знали уже барона в лицо, от того косились и перешёптывались. Но таких было немного. Большинство новых лишь мазнуло взглядом и тут же забыло. Мало ли проверяющих приезжает, лишь бы не по их души.

Облезлый рыжий пёс, прибившийся к лагерной кухне, подошёл первым, обнюхал сапоги и привалился боком к его ноге. Барон потрепал его за ухом, не глядя, и спросил у проходившего Стрельца, как зовут собаку. «Рыжик, вашбродие», — удивлённо бросил тот на ходу. Пёс же держался простой философии: кто делится кашей, тот и старший. По этой мерке барон вышел в начальство быстрее всякого приказа.

Подвоха Синеус ждал с приезда и почти не удивился, когда от кучки инструкторов отделился рослый мужчина и зашагал к скамье. Числился офицер протеже костромского полковника Златоусова, и расчёт его читался без труда. Свалить барона-бродягу перед строем, чтобы молва о позоре приезжего командующего обежала все полки за сутки.

— Ваше благородие, — проговорил офицер с показной почтительностью, — не желаете размяться? Показали бы новобранцам приём обезоруживания, для наглядности. От старшего по званию любая наука дороже будет.

Синеус поднялся, обмахнул колени и шагнул на утоптанный круг. Строй стих. В тишине отчётливо застучали по камню молотки за насыпью.