Император Пограничья 26 (СИ), стр. 50

— А с чего мне верить, что это не ваша работа, Прохор Игнатьевич? — выговорил он осторожно, взвешивая каждое слово. — Складно всё. Слишком складно. Откуда мне знать, что вы не подбросили мне эти бумаги, чтобы я своими руками вырезал верные мне рода? Запугать да и руками князя почистить неугодных, чем не ход?

Платонов не оскорбился. Похоже, вопроса он ждал: встретил его без тени раздражения, словно сомнение в устах собеседника было делом естественным, а после такого доклада и подавно разумным.

— Думайте, — отозвался он спокойно. — Проверяйте сами. Я не прошу верить мне на слово. Возьмите своих людей, тех, кому доверяете, и прочешите следы. Найдёте владимирское оружие, закупленное на прошлой неделе через посредников, — это не мой арсенал, Игорь Павлович. Это ваш боярин запасся для инсценировки, и спрятал он его недалеко, потому что времени у него в обрез. А пока проверяете, усильте охрану. Мне живой вассал полезнее мёртвого.

Игорь Павлович проверил. Платонов уехал, оставив ему бумаги и время, и не торопил, понимая, что человек, которому только что показали нож, зажатый за спиной его родни, не примет чужую правоту по щелчку пальцев.

Как и посоветовал молодой Платонов, князь поднял на ноги людей, в которых был уверен, и за несколько дней размотал всё до конца. Нашлось оружие из Сумеречной стали, припрятанное на складе в землях одного из бояр, и при нём комплекты формы, скроенной под угрюмскую гвардию. Подтвердилась переписка, в которой заговорщики, осторожничая, всё же оставили достаточно следов. Нашлись свидетели из их же окружения, готовые говорить, едва запахло жареным.

Родню от врага, подумалось князю, отличает в сущности одно: врага ты не обязан кормить за своим столом и поздравлять с именинами.

Раскрыв заговор, Трубецкой решил взять заговорщиков сам. В этом сказалось упрямство уязвлённой гордости: чужой человек ткнул его носом в гниль, которую сам покровский государь проглядел, и хотя бы вычистить эту гниль он желал своими руками, доказав, что вовсе не беспомощен. Князь поднял дворцовую стражу и послал её брать всех троих разом, чтобы никто не успел предупредить остальных.

Замысел рассыпался почти сразу. Стража покровского князя годами несла службу при сытом, спокойном дворе, где опаснее ссоры между двумя аристократами за право первым пристрелить кабана на охоте ничего не случалось, и брать вооружённых, готовых к бегству магов-заговорщиков эти люди не умели. Хуже того, один из стражников оказался куплен. Предупреждённый загодя, Исаковский с двумя сообщниками не стал дожидаться, пока за ним явятся. Когда стража наконец оцепила усадьбу, заговорщики уже уходили тайным ходом к машинам, прихватив часть припрятанного оружия из Сумеречной стали. Растерянные стражники замешкались, кто-то выпалил в воздух, кто-то бросился вдогон пешим, и сквозь эту неразбериху три автомобиля вырвались на дорогу, ведущую к границе.

Уйти беглецам не дали.

На развилке, в полукилометре от границы, путь им перекрыли несколько неприметных людей в штатском. Один из них, невысокий, плотный, с ироничной полуулыбкой, что не сходила с его лица, шагнул головной машине навстречу, а не в сторону. Водитель и не подумал тормозить: вжал педаль в пол, рассчитывая смять одиночку капотом и проскочить.

Однако нога в тяжёлом ботинке, усиленная Реликтами, врезалась в радиаторную решётку на полном ходу. Передок сложился внутрь, будто жесть под кузнечным молотом, радиатор, капот и балку смяло в единый ком, двигатель сорвало с подушек и вбило в моторный щит. Полторы тонны летящего железа на долю секунды встали как вкопанные, словно перед ними выросла опора моста, после чего машину отшвырнуло назад, и передние колёса оторвались от дороги.

Под звон разбитого лобового стекла водителя бросило грудью на руль раньше, чем его палец дотянулся до спускового крючка. Гвардейцы Угрюма знали своё ремесло. Две другие машины ткнулись в перекрытую дорогу простреленными покрышками и заглохли, двоих бояр выдернули из салонов прежде, чем те сообразили, что происходит. Исаковский попытался отстреливаться магией, однако жезл, вышибли у него из руки, а самого уложили лицом в дорожную пыль. Севастьян Журавлёв работал без суеты и крика.

Трубецкой с со всей своей толпой бездарных бойцов подоспел к развилке, когда всё было кончено. Стоя над связанными заговорщиками, которых взяла не его стража, а чужие гвардейцы, выставленные здесь без его ведома, князь покровский медленно осознавал произошедшее. Платонов не положился ни на его слово, ни на его людей. Владимирский сюзерен сказал прямо, дал шанс справиться самому и тихо подстраховал на случай, если шанс будет упущен. Шанс, увы, оказался упущен. Стража прозевала бегство, а один из стражей и вовсе продался, и останься это дело целиком за Трубецким, заговорщики ушли бы с концами.

Дворян привезли обратно в кандалах, и, глядя на кузена, которого вели мимо чужие гвардейцы, Трубецкой окончательно додумал то, что понимал уже не первый день и лишь не решался произнести про себя. Останься он один, без владимирской твёрдой руки за спиной, Покров достался бы Исаковскому, а вместе с престолом тому досталась бы и возможность безнаказанно творить свою грязь дальше. Княжество Игоря Павловича спасла не его власть и не его стража, прозевавшая беглецов на собственном заднем дворе. Его спасли чужая разведка, вовремя предупредившая об ударе, и чужая предусмотрительность, выставившая заслон ровно там, где его люди дали маху.

Была в этом и горькая ирония, которую Трубецкой распробовал до дна. В Угрюм он спешил, гонимый страхом, что подданные сами выберут сторону Платонова и сделают этот выбор за своего князя, не спросив его. Выходило же наоборот. Именно знатные подданные испугались союза с владимирским соседом, потому что союз отнимал у них привычные кормушки, и поспешили избавиться от собственного правителя прежде, чем тот втащил их под чужой надзор. Народ Покрова к Платонову тянулся. Платонова сторонились как раз те, кому было что прятать.

Суд состоялся через несколько дней, и шёл он по покровским законам, а Платонов в его ход намеренно не вмешивался, чтобы у Трубецкого не осталось и тени мысли, будто владимирский сосед ломает его княжество через колено. Пётр Павлович Стремянников, давний правовед Платонова, присутствовал в зале по приглашению, наблюдателем, и сидел тихо, не вмешиваясь в ход дела. Сухопарый мужчина лет шестидесяти, с острым, как у хищной птицы, профилем, он следил за процессом со спокойным вниманием.

Почти до самого конца Стремянников просидел молча, а под занавес склонился к Трубецкому и обронил вполголоса пару слов. Указал князю на ерунду, которую тот в горячке последних дней пропустил мимо: судья, что вёл дело, доводился роднёй одному из подсудимых. Трубецкой переменился в лице. Заговор он раскрыл, заговорщиков взяли под стражу, а судить их уселся человек, повязанный с ними кровью, и во всём покровском судопроизводстве это никого не смутило. Гниль уходила глубже, чем виделось снаружи. И вот эта мелочь сказала Петру Павловичу больше десятка докладов: выездные судьи, единый кодекс, суд, отвязанный от родовых нитей… Всё, что в договоре о присоединении прежде звучало для князя пустым канцелярским звоном, разом обернулось тем самым, без чего его земля не умела отделить правого от виноватого.

Приговор вышел не из суровых: имущество в казну, всех троих в ссылку за пределы княжества, на плаху никто не угодил. На таком исходе настоял сам Трубецкой, и теперь жалел о том. Утешал себя лишь тем, что мёртвый мученик опаснее живого изгнанника, да и кровь родни, пусть трижды предавшей, ложится на руки тяжелее всякой чужой.

Слушая, как зачитывают приговор его кузену, князь покровский додумал последнюю мысль до конца, без оговорок и поблажек себе. В одиночку он бы не устоял. Его убрали бы чисто, умело, и ни одна душа не доказала бы, чьих это рук дело.

Договор о присоединении, лежавший у него в сейфе, ещё неделю назад виделся Трубецкому горькой, пусть и разумной уступкой обстоятельствам. Теперь он смотрел на ту же бумагу иначе. Не цепью, надетой на шею, а той единственной страховочной верёвкой, что вовремя поймала его у самого края обрыва.