Император Пограничья 26 (СИ), стр. 48

Подобные территории были самым скверным из всего. Неопытный штабист принял бы их за добрый знак: нет нападений, значит, всё спокойно, можно перебросить людей в горячее место. Синеус знал цену такому спокойствию. Пустота в этих делах редко означала отсутствие. Куда чаще она означала, что враг не лезет в драку, потому что копит силу для рывка, и копит её тихо. То гнездо на стыке Костромы и Ярославля, что он выжег своей волей, довольно долго не было занесено ни на одну карту. Его попросту не существовало в отчётности, пока какой-то глазастый егерь не засёк тварей.

Пожарский откинулся на спинку стула, выгреб из кармана потёртую монету и пустил её гулять по костяшкам, перекидывая с пальца на палец. В это время он читал эту карту так, как не прочёл бы ни один кабинетный аналитик с дипломом и тремя помощниками, и всё благодаря знанию, которое брат Хродрика предпочёл бы не иметь. Логику Того-кто-за-Гранью он знал изнутри, как не научит ни один трактат, будучи на время сросшимся с чужой волей. Такое выжигается в душе намертво и не вытравливается уже ничем. Правду эту он держал при себе. Чужим, если спросят, хватит и версии попроще.

Закономерности проступали сами. Два гнезда на северо-западе сдвигались синхронно, шаг в шаг, неделя за неделей. Случайностью это быть не могло. Так ведут себя не две отдельные стаи, а две руки одного тела, и тело это сидело где-то посередине, в одной точке, скорее всего под управлением Жнеца. Тихая зона на северо-востоке Ярославля наливалась той самой обманчивой пустотой, какую он видел перед рывками орды в прошлой жизни. Не отсутствие тварей — концентрация.

Хуже всего читались водяные на Волге. Они расползались с двух участков, разом, и повадки их были новыми. Тысячу лет назад такого не водилось. Тварь училась, приспосабливалась к рекам, к броду, к течению, и эта способность учиться пугала Пожарского сильнее любого Кощея.

Он отложил монету и провёл пальцем по карте от одной отметки к другой, прослеживая почерк, который видел только он один. Тысячу лет назад твари пёрли тупо, на свет и на кровь, валили в лоб, дохли тысячами и не считались с потерями. Эти обходили гарнизоны и били по тому, что больнее всего, по логистике: по бродам, по складам, по дорогам, по узлам, на которых держалось снабжение. Так не ведёт себя зверьё. Так ведёт себя тот, кто учился у людей, перенимая ремесло войны у тех самых живых, которых пожирал.

И здесь к нему подступал его настоящий страх, не тот, что у прочих. Смерти Синеус не боялся, скорее наоборот; достойная гибель в бою была для него наградой, которой враг его и лишил, оставив бессмертным в чужом теле. Боялся он другого. Что враг поумнеет быстрее, чем он, Синеус, успеет научиться его останавливать. Что он снова не убережёт людей, как не уберёг тех трёхсот под Псковом, спустившихся за ним в катакомбы. Для берсерка, не дорожащего собственной шкурой, страшна не гибель, а бесполезность. Умереть с толком он был согласен хоть завтра. Была бы возможность…

Оттого он и горбатился третьи сутки над чужими каракулями, вместо того чтобы спать, как нормальные люди. Карта была ему не отчётом для начальства и не способом выслужиться перед братом-князем. Карта была попыткой обогнать врага на том единственном поле, где у Пожарского ещё оставалось преимущество. На поле, где счёт идёт не на силу удара, а на то, кто первым разглядел чужой замысел и успел подставить заслон, пока живые не превратились в очередной рапорт о потерях.

Облезлый пёс, прибившийся к казарме и пущенный им в кабинет вопреки всем уставам, заворочался под столом и положил морду барону на сапог. Синеус потрепал его за ухом, не глядя, и снова склонился над картой.

Совещание он собрал на следующее утро, не двигаясь с места. Полковники сидели по своим княжествам, от Костромы до Владимира, и съезжаться к нему всякий раз значило бы терять на дорогу дни, которых не было. Скрижаль на закрытой связи развернула разом восемь окон, в каждом — лицо командира на фоне его штаба, двое новеньких из Покрова и Коврова пока помалкивали, стараясь не отсвечивать. Карту Синеус разослал им загодя, и теперь каждый разглядывал копию у себя. Реакция вышла неоднозначной, чего он и ждал. На экранах читалось всё: от деланого равнодушия до плохо скрытого скепсиса.

— Вот эти два гнезда двигаются синхронно, — заговорил Пожарский и обвёл их на своей скрижали; на чужих экранах та же пара вспыхнула красным. — Это не совпадение. Ими управляют из одной точки, вероятнее всего, Жнец сидит где-то здесь, между ними. Ликвидируете узел, и оба гнезда развалятся сами, потому что держатся на одном кукловоде.

Кто-то хмыкнул. В своём окне костромской полковник Златоусов, длиннолицый, с пышными усами, подался к глазку и прищурился.

— Складно у вас выходит, барон, — проговорил он с насмешкой. — Только откуда такая уверенность? Вы что же, кого-то из Жнецов лично допрашивали?

— Допрашивать их пустое дело, полковник, — невозмутимо отозвался Синеус. — На любой вопрос ответ один: пытаются сожрать. Беседа выходит непродуктивная.

Где-то фыркнули, но смех вышел короткий. Синеус и сам на шутке не задержался. Он выпрямился, поймал на экране лицо усатого собеседника, и от прежней лёгкости в его голосе не осталось ничего.

— Двадцать лет я провёл в плену у людей, которые изучали Бездушных, — сказал он негромко. — Резали их, разбирали, доискивались, как они устроены. Я видел тварей вблизи, ближе, чем стоило бы кому-нибудь из живых, и понял о них достаточно. Поверьте, полковник, радости мне это знание не доставляет.

Сказано было так, что желание шутить пропало у всех разом. Ни малейшей бравады в этих словах. За ними стояло что-то, чего барон не захотел объяснять. Златоусов начал было возражать и осёкся. Прочие молчали, но по лицам на экранах было видно, что общий настрой понемногу сдвинулся в пользу Синеуса.

— Допустим, узел вы нашли, — подал голос Терентьев, муромский полковник, сухопарый и говоривший без шпилек. — Сколько людей под него и в какие сроки? Мне снабжение разворачивать, а не гадать по карте.

— На гнёзда и свиту — две роты с огнемётчиками и пулемётами, низшую тварь этим перебьём легко, — ответил Пожарский, не задумавшись ни на миг. — Самого же Жнеца пехотой не взять, тут нужны маги. Шесть Магистров и Мастеров из Ордена, меньше и соваться нечего: одиночную тварь такого ранга малым числом только раздразнишь. Людей у фон Ланцберга я затребую сам. Со Стрельцами они не первый месяц ходят в рейды плечом к плечу, так что сработаемся. Точные сроки дам, когда уточню, где именно сидит Жнец. Карта показывает область, не точку. Сузим разведкой за неделю, потом ударим разом, чтобы свита не успела расползтись.

Терентьев коротко кивнул, удовлетворённый тем, что командующий отвечает цифрами и порядком действий, а не пустыми лозунгами. Из всех шестерых он один спрашивал по делу, и Синеус мысленно отметил это, не подав виду.

Огнев не сказал ни слова. Владимирский полковник весь сеанс держался в глубине своего окна, сложив руки на груди, и отключился, не обронив ни одобрения, ни возражения. Синеус пока не обольщался на его счёт.

А на следующий день ему доложили, что Огнев своей волей перекроил патрульные маршруты Владимирского полка, и перекроил их в точности по тем рекомендациям, что барон озвучил на основе карты. Василий Евгеньевич не сказал ни слова, просто сделал. И в глухой стене недоверия, которую владимирский полковник выстроил с первого дня, прошла первая настоящая трещина.

Доклад Коршунова лёг мне на стол к полудню, и по одному виду начальника разведки я понял, что спокойной недели не выйдет. Родион положил папку так, словно заранее извинялся за её содержимое.

— Срочная информация из Покровского княжества, Ваша Светлость, — произнёс он ровно, без нажима. — Там готовят убийство князя Трубецкого.

Глава 14

Я открыл папку и принялся читать. Перехваченные записки трёх бояр из разных родов, переписанные ровным писарским почерком; показания человека, которого Коршунов держал в окружении одного из заговорщиков; список закупок, в котором значился короткий, неприметный пункт. Чем дальше я читал, тем меньше мне нравилось прочитанное, и не из-за угрозы Трубецкому. Угрозы моим вассалам — дело привычное, к ним я давно приноровился. Скверным было другое. За этими записками стояло не отчаяние людей, загнанных в угол, а расчёт. И расчёт весьма неглупый.