Император Пограничья 26 (СИ), стр. 47

Поверх лёг страх: тракты между княжествами держат в гнили не по лени, многие правители нарочно не дают им просохнуть, чтобы вражье войско вязло в распутице, ведь железная дорога перебросит чужие полки к столице за считаные часы. Расчёт по-своему здравый. Войско в распутице и впрямь увязнет, спору нет, а с ним увязнут хлеб, почта, лекарь и сам стратег, едущий на минеральные воды, о чём военные трактаты деликатно помалкивают.

Где не хватало и этого, добивала простая ненадобность: внутри крохотного удела грузопоток так скуден, что управляются и обычные грузовики. Последним рубежом стоял разрыв в умениях. Турбины, электрика, рельсы, двигатели, автомотрисы лежали по разным углам мира, у Бастионов, и те делиться не спешили: слабого проще держать в узде. Техника, выходит, давно существовала, только разобранная на куски и раскиданная по свету. Не хватало лишь одного: того, кто стянет куски воедино, и земли, на которой это можно построить.

Те самые причины, что веками держали других за горло, ко мне были неприменимы.

Раздробленность? Уже восемь княжеств под одной рукой, и маршрут от первого километра до последнего ляжет по моей земле, без чужих застав и чужих пошлин. Безопасность? Девять тысяч Стрельцов Синеуса, осуществляющих регулярное патрулирование, а при нужде сами Стрельцы сядут в те же вагоны и поедут вместе с грузом, охраняя его на ходу. Страх перед вторжением? На маршруте внутри моих земель у меня нет врагов, всё своё. Грузопоток? Сумеречная сталь, продукция Бастиона, лекарства, алхимия, оружие — туда, а хлеб, текстиль, металл — обратно; этой жилы хватит, чтобы дорога окупилась с лихвой.

Сошлось всё разом, к одному. И чертёж, который сутулый рижанин годами вынашивал, сам не зная, кому однажды его покажет, отыскал наконец и хозяина, и землю под колёса.

Яма мне не грозила, и теперь весь размах чужой идеи предстал передо мной во всём своём великолепии. Я уже считал, но не деньги, их будем считать позже. По такой железной дороге потечёт всё, на чём держится держава. Главное же, условный полк Стрельцов, что прежде неделю месил распутицу, доберётся до крупного гнезда Бездушных на другом конце княжества за считаные часы, а следом за ним пойдут припас и подмога. И вырастет всё это прямым продолжением московской диковинки, той самой, на какую у соседей ума достало только глазеть.

А ещё дорога приберёт тех, о ком пока не думает никто. Земельная реформа, которую я готовил, даст крестьянам волю, а заодно вышибет у многих изо рта кусок хлеба. Пока мужик ходил крепостным, барин давал ему надел и худо-бедно кормил. Освободи его, и тот же аристократ волен не брать вчерашнего раба в арендаторы вовсе: свободному надо платить, а лишний расход никому не мил. Часть господ попросту сгонит ненужные рты со своей земли. Тяжелее всех придётся дворовым да безземельным: они и пахать-то не умеют, только прислуживать, и податься им будет некуда. На воле окажется прорва народу, без земли, без работы и без единой причины любить новый порядок. А такая прорва идёт либо в разбой, либо в бунт, либо под чужое знамя, едва его поднимут. Дорога же глотает этих людей тысячами и возвращает их государству не озлобленным сбродом, а артелями при жалованье и деле. Так гасят бочку с порохом, пока к ней не поднесли фитиль.

Дальше шла выгода чище любого налога. Нынче груз через княжества тянут грузовые караваны и владельцы их дерут с купца три шкуры на каждом перегоне. Дорога подрежет этот промысел под корень, а фрахт и пошлины потекут не в чужой карман, а в мою казну. И Артёму Стремянникову будет где развернуться: что катится по рельсам, то на виду, то сочтено и обложено налогом. А где пролёг дешёвый и быстрый путь, там цена на всё падает разом. Соседние князья, оставшись в стороне от такой сети, начнут проигрывать в каждой сделке, и первыми взвоют не они, а их собственные купцы. Те прибегут к своему государю и станут требовать одного: пусти дорогу, договорись с владимирским соседом, иначе разорение. Рельсы сделают то, чего не добьётся ни один полк. Они без единого выстрела втянут несговорчивых под мою руку, поманив их же выгодой.

Я не обольщался: у всякой такой золотой жилы есть и оборотная сторона. Рельсовая нитка — мишень жирная и неподвижная. Значит, дорогу мало проложить, её придётся стеречь по всей длине и стеречь крепко, а иные ветки, может статься, и держать в тайне. И само строительство — не подарок. Полотно ляжет хоть и внутри моего княжества, но через чужие угодья, а это драка с собственной знатью: всякий обедневший голопузый боярин, который ещё вчера ел несолёную репу на обед и ужин, вцепится в свои земли, как клещ. Ещё бы, такая возможность заработать, содрав с князя компенсацию. Да и армия землекопов, сбитая в артели, — палка о двух концах. Обойдись с ними дурно, недоплати, и те же тысячи рук, что клали рельсы, завтра перекроют их и сядут поперёк пути.

Я разогнул спину над чертежом. Фишер вцепился в край верстака и следил за моим лицом так, как глядят на врача, который вот-вот назовёт окончательный диагноз.

Карандаш я забрал у него из пальцев. Двигатель был хорош: обычный, внутреннего сгорания, без выкрутасов, ровно такой, какой и нужен для дела, но можно было улучшить и его… Я провёл к нему рунный контур, узел за узлом. Ровно то, как я улучшал генератор в сердце нашего Бастиона. Трувор обожал такие сцепления, тонкие, как паутина, и крепкие, как плетение кольчуги. Под моей рукой они легла на бумагу сами собой.

— Гляди, — грифель не отрывался от листа, — контур замкнутый, вот тут и тут. Даст около трети к отдаче и срежет расход. Руны я нарочно посадил на вторые роли: тягу несёт сам двигатель, на горючем, а обвязка с Эссенцией только помогает. Ты помогал калибровать Бастионный генератор, где всё держится на рунном питании, а без него мертво. Тут у меня наоборот.

Я постучал карандашом по контуру.

— Повредят тебе руны в бою, растрясёт кристалл на стыках шпал, и двигатель не сдохнет. Поползёт дальше простым тепловозом, на одной солярке. Сдаёт помалу, а не валится замертво.

Манфред смотрел на правку и молчал. Глаза за толстыми стёклами заметались: на меня, на лист, снова на меня, будто он не доверял собственным зрачкам. И пальцы его задрожали, впервые за весь разговор не от страха.

— Тепловоз, значит… — повторил я, пробуя на язык чужое слово. — Назови хоть самоваром на колёсах. Лишь бы вёз.

Фишер не понял, шучу я или нет, и на всякий случай не улыбнулся.

— Тащи всё, что есть, — карандаш вернулся в его ладонь. — Расчёты, выкладки, чертежи. Будем думать, как это всё строить…

Третьи сутки кабинет Синеуса напоминал склад трофеев, в котором никто не удосужился навести порядок. Барон Пожарский работал урывками, валясь спать на узкую койку в углу на час-другой, когда буквы начинали расплываться, и снова поднимался к столу. Стол был завален бумагой: патрульные сводки в шести разных форматах, рапорты егерей, обрывочные показания местных охотников, записанные на чём попало, его собственные заметки, набросанные за две недели объезда полков. Каждый клочок по отдельности не значил ничего. Никто и никогда не пробовал сложить их вместе. И по самой почтенной из причин: каждый полк свято верил, что общую картину держит в уме сосед.

Синеус делал именно это. Из груды разрозненных кусков он собирал то, чего прежде не существовало ни в одной из земель центральной части Содружества: единую карту угроз сразу по всем семи… восьми, чёрт возьми, княжествам, что собрались теперь под одной рукой.

«Брат, да ты прекратишь подкидывать мне работу⁈» — мелькнула у него мысль, и Пожарский усмехнулся в пустом кабинете. Хродрик глотал княжество за княжеством, и каждое новое ложилось на этот самый стол лишней сотней километров границы, которую надо стеречь. У старшего брата всегда был талант осчастливить родню так, что потом не разогнёшься.

На карту ложились гнёзда, нанесённые на общую сетку, предполагаемые порталы, хотя это было больше чутьём, чем реальной информацией, миграционные маршруты тварей, прочерченные по датам нападений, и отдельно, красным, «тихие зоны» — участки, где подозрительно давно ничего не происходило.