Император Пограничья 26 (СИ), стр. 44

— Первый взвод в оцепление, по дуге, — заговорил он ровно, прорезая воздух ладонью. — Замкнуть гнездо, чтобы ни одна тварь не ушла в поле. Пулемёт на бугор, простреливаемым сектором на яму: Трухляки полезут наверх, вот и скашивайте их очередями, пока не очухались. Второй взвод со мной, обойдём сбоку, в сектор Трещотки не соваться. Трухляков, до которых пулемёт не дотянется, добиваете клинком, бейте в голову. Стриги другое дело: после Трансформации они быстрые и живучие, в одиночку с такой не сладить, потому беру их на себя. Заметили Стригу, кричите, в упор к ней не суйтесь. Огнемётчики жгут только по моей команде, не раньше.

Огнемётчики появились в рядах Стрельцов три месяца назад — Арсеньев с Сазановым по запросу брата несколько недель колдовали над схемой, пока не вышла инфернальная машинка, которая не взрывалась при первом же выстреле. Бастионовские технологии, облачённые в ранцевый корпус, который мог нести обычный боец без магического усиления. Против Бездушных огонь работал на удивление хорошо, любо дорого смотреть.

Синеус продолжил:

— Третий взвод в дозор: твари такого пошиба нередко держат часть стаи поодаль, про запас, и на небо поглядывайте — не забывайте про Летунов. Раненых волоком за линию, без глупого геройства. Вопросы?..

Вопросов не последовало. Десятники переглянулись, и в этих взглядах Синеус прочёл не доверие, для доверия требовалось время, а понимание, что человек напротив говорит на понятном им языке.

Дальше пошла та самая работа, ради которой он и существовал. Трухляки полезли из ямы вяло, ещё не набравшие силы, и пулемёт с бугра скашивал их прежде, чем они находили цель. Стриги оказались проворнее. Одна метнулась на правый край оцепления, и Синеус встретил её сам, шагнув наперерез. Правая кисть его на ходу обернулась оружием: из кулака выметнулось зазубренное костяное лезвие и вошло точно под надкостный гребень твари, в узел нервных нитей. Кость слушалась его ярости быстрее, чем голова успевала отдать приказ.

Вторая Стрига достала-таки его когтем по предплечью, распорола рукав и кожу. Синеус ругнулся сквозь зубы, крутанул кистью, вытянул лезвие длиннее и снёс твари голову одним махом. Кость втянулась обратно под кожу, а на саднящую рану он не глянул вовсе. Под рукавом уже стягивало края пореза. Ещё одна царапина, которая не оставит даже шрама на память. Обидно: воюешь, воюешь, а похвастаться нечем. Это он привык прятать от чужих глаз и спрятал теперь, прижав локоть к боку.

Гнездо выжгли за четверть часа. Огнемётчики прошлись по нему дважды, до белого пепла, чтобы из этого пепла уже никто не поднялся. Дозор третьего взвода и впрямь перехватил отбившегося Трухляка в ольшанике, шагах в трёхстах, и положил его без шума. Когда дым осел, Синеус пересчитал своих. Двое с порезами, один отделался испугом, вот и всё. Ни одного двухсотого.

Бойцы уже ковырялись в пепле, доставая мелкие, в горошину, кристаллы Эссенции. Дело привычное, грязное, без всякой красоты. Синеус выбил сигарету, чиркнул спичкой и затянулся, глядя, как Стрельцы складывают добычу в ведро.

В этот самый миг на просёлке показалась костромская рота.

Златоусов ехал впереди, жилистый, длиннолицый, с пышными усами, и по тому, как лениво он восседал в седле, видно было, что гнать людей всю дорогу он не собирался. Рота подтянулась к выжженному гнезду, когда от него остался один пепел да ведро с Эссенцией. Полковник спешился, обвёл взглядом картину, задержался на ярославцах, собирающих трофеи, и усмехнулся в усы.

— Скоры вы, барон, на подъём — протянул он, не пряча насмешки. — Я гляжу, тут уже и прибрано, и подметено, — он кивнул на ведро. — А чего звали-то? Любой дежурный офицер принял бы то же решение: рота под рукой, гнездо под носом, иди да жги. Для эдакой премудрости нам генерал из столицы без надобности.

Дьяков, стоявший поодаль, чуть отвернулся, пряча лицо. Бойцы притихли, навострив уши, как делают солдаты всегда, когда начальство принимается мериться авторитетом на людях.

Синеус не спешил. Затянулся, подержал дым в груди и выпустил его вбок, в стылый воздух.

— Совершенно верно, полковник, — спокойно согласился он. — Любой мог. Десяток офицеров в двух полках мог, — барон стряхнул пепел. — Однако за три дня никто не сподобился. Знаете, в чём разница между «мог» и «сделал»?..

Он выпустил вторую струйку дыма и посмотрел Златоусову прямо в глаза.

— В том, что я взял и сделал. За этим я тут и нужен. Не затем, чтобы учить вас жечь Трухляков, этому вас выучили без меня, а затем, чтобы гнездо не дозревало трое суток, пока двое уважаемых людей обмениваются отписками.

Костромской хотел было что-то возразить, но Синеус не дал ему вставить и слова, лишь продолжил, уже жёстче, давя не голосом, а очевидностью.

— И вот ещё что меня занимает, полковник. Трое суток вы уверяли, что участок не ваш, что это забота соседей. Отписываться вы вправе, допустим, — он повёл рукой в сторону костромских Стрельцов, выстроившейся за спиной Златоусова. — Только потом снялись с места и пригнали сюда целую роту через тридцать километров грязи. К шапочному разбору, заметьте. Либо участок ваш, и тогда нечего было трое суток отписываться, либо не ваш, и тогда какого лешего ваша рота торчит на чужой меже? Столько народу на одно гнездо — это не подмога, а толкотня. И пока пока ваши бойцы месили грязь сюда, кто прикрывал тот край, откуда вы их сдёрнули?..

Златоусов снова попытался вставить слово, и снова ему не дали.

— Хотя что тут гадать. Я вам сам скажу, как было. Прослышали вы, что командующий своей волей пошёл на спорный участок, и кинулись поспеть к раздаче. Проявить, так сказать, инициативу. Утереть нос разом и мне, и Дьякову, явиться героем. Замысел недурён, полковник. Да только хороша ложка к обеду, а вы поспели аккурат к остывшему пеплу. Раньше надо было. Ровно на те трое суток, что вы просидели, готовя отписки.

Тишина повисла плотная. Полковник открыл рот и закрыл, надменность сползла с длинного лица, и краска медленно поползла от ворота к щекам. Синеус понял, что попал в точку: возразить было нечего, любой ответ выходил против самого офицера. Тот промолчал, и в этом молчании читалось всё, в чём он не сознался бы и под присягой.

Ярославский полковник Дьяков тоже молчал, но молчал иначе, без прежнего пренебрежения и без выжидания. Он смотрел на выжженное гнездо, на ведро с Эссенцией, на своих бойцов, вернувшихся с дела целыми, и что-то в его румяном лице выдавало глубокий мыслительный процесс.

Синеус докурил, затоптал окурок каблуком и направился к лодаши. Завоёвывать этих двоих предстояло ещё долго, рапорт за рапортом, дело за делом. Сегодняшнее было лишь первой зарубкой, зато первой настоящей.

В то утро Прасковья поняла, что мужа она потеряла, ещё не догадываясь, куда именно.

Гордей Саввич отодвинул тарелку с печёной телятиной, к которой не притронулся, и Прасковья замерла с половником над горшком. Телятину он любил всю жизнь, требовал её на именины, нахваливал её соседям так, что те краснели за свой стол. Последние месяцы мясо он не ел вовсе. Не объяснял, не отговаривался постом или больным животом, просто молча отодвигал тарелку, будто там лежало что-то несъедобное.

Три года назад муж вступил в какое-то общество. Названия Прасковья не знала, спрашивать было не принято, да и сам Гордей о нём помалкивал. Знала только, что общество это собирает людей с деньгами и связями, что муж платит туда взнос и время от времени ездит на церемонии в подмосковные усадьбы. Первые два года она радовалась за него. Гордей возвращался оживлённый, привозил подарки, сыпал именами, от которых у неё захватывало дух, рассказывал про потрясающих важных людей, с которыми теперь на короткой ноге. Пушниной он торговал ладно, будучи купцом первой гильдии, и общество это поначалу казалось ей удачей, выпавшей семье на старости лет.

Перемена подкралась незаметно, как осенний холод. Где-то с год назад Гордей сделался замкнутым. Перестал хвастаться, привозить подарки и рассказывать про поездки. Стал пропадать на несколько дней, а однажды вернулся с туго перевязанной правой рукой и на все её расспросы отрезал, что зацепился за гвоздь. В этот гвоздь Прасковья не поверила сразу.