Император Пограничья 26 (СИ), стр. 39

— Логично, — с лёгким удивлением протянул Панкратов.

— Дальше — Владимир, раз уж начальство в него влюблено. — Синеус постучал ногтем по западному краю карты. — Погляди, на него. Это — торговый город, застроен под завязку. Под учебные поля клочка не выкроишь, разве что выкупать у бояр втридорога. А главная морока — тащить сюда людей со всех концов, — палец его пополз по карте к северу. — Ярославль с Костромой? Туда Волга тоже достаёт, суда пустить можно. Только забрались предки высоко, обжитой земли вокруг с гулькин нос, дорога длинная, и соседние княжества победнее. Прогонишь зелёного салагу через полстраны, кучу времени сожжёшь. Толку с того чуть.

Склонившись над картой, Синеус прошёлся взглядом по ниточкам дорог. Тысячу лет назад он водил людей по тропам, где дорога была лишь направлением, а реку переходили там, где не тонул конь. Здешний век приучил войну к камню под колёсами и к баржам с осадкой. Свыкался он с этим туго, зато считать выучился скоро.

— Стало быть, нужна точка, куда людей со всех сторон стянуть дёшево, — проговорил он, и палец сам собой вернулся в середину карты. — Где дорога и вода сходятся в одном месте. Тут большой тракт, — сказал он, проводя пальцем. — Москва, Владимир, Нижний. Муром близко к ней стоит.

— Близко, — подтвердил Кузьмич, — а под боком Ока, что выводит к Волге. Та пол Содружества кормит. Вода и дешевле тракта, и резвее. Сплавил полк из Ярославля по воде, выучил, на той же баржой развёз по домам — казне не накладно. А грунтовка сжирает вдвое: лошади, телеги, поломки, лишняя неделя в пути.

— Значит, Муром, — подвёл итог Синеус и наконец чиркнул спичкой, прикуривая. — Сходится с обеих сторон.

Панкратов крякнул, не пряча уважения.

— Быстро ты сообразил, барон…

— То не хитрая наука, — отмахнулся Пожарский. Просто шаг назад сделай и взгляни на всё полотно разом.

Панкратов откинулся на скамье, выдохнул, и по этому выдоху Синеус угадал, что разговор задел в старике давнее.

— Я об этом, барон, двадцать лет мечтаю, — выговорил ветеран, уставившись не на собеседника, а в стену поверх его плеча. — Ещё рязанским сержантом начал. Нагляделся. Зелёный мальчишка в первой же стычке лезет не туда, делает не то, а после его волокут за разгрузку, и где-то в деревне воет мать. Сгинул бы один, и то полбеды. Только он за собой троих потащит, рядом-то такие же телята. Лёг отряд, а наутро деревню, которую он стерёг, выпьют дочиста. И будет у врага пяток Стриг, да десяток Трухляков.

Он смолк, прихватив ус двумя пальцами.

— Потом князь произвёл меня в подполковники, дай ему бог здоровья, и завертелась жизнь на колёсах. Мотаюсь из княжества в княжество который месяц. Где казарме крышу перекрываю, где приезжего интенданта-ворюгу трясу за грудки, пока тот не выложит, куда уплыла казённая мука, а заодно гоняю новобранцев по новой выучке, раз уж приехал. Толк выходит, врать не стану. Только всё оно, барон, что воду решетом носить: тут наладил, а в соседнем уезде уже сыплется. Свести бы всё под одну крышу да закрепить накрепко — вот тогда из ворот выйдет не салага, которому штуцер оттягивает руки, а человек, что соображает, куда палить по Трухляку и куда отскакивать от Стриги.

Синеус не перебивал. Боль эту он знал не по трактатам — сам опускал в землю мальчишек, которых не успел доучить, и тех, кого на учениях щадил сверх меры. Память у него была цепкая и полна недобрых событий.

— Беда знакомая, — отозвался он не сразу. — И я хоронил по той же причине. Недоучил — только и всего.

— Это где ж ты хоронил, Твоё Благородие? — Панкратов прищурился, не то с любопытством, не то с подначкой. — По тебе не скажешь, чтобы ты кого хоронил, кроме как дворовой собаки в детстве.

— Случалось, — обронил Синеус и развивать тему не стал.

Он вернул разговор к делу, и тут старый служака насторожился по-настоящему. Спрашивал барон не «во сколько мне это станет» и не «когда будет готово», как допытывается всякий присланный сверху начальник. Его занимало другое: чем станут кормить новобранцев и не гниёт ли крупа по интендантским складам, не дойдя до котла; в какой амуниции людям спать под открытым небом и не лопается ли через месяц подошва на казённом сапоге. Допытывался он и про ротацию — сколько боец высидит на самой кромке Пограничья, прежде чем его сменят, и кто вообще считает, на каком месяце у патрульного начинают подрагивать руки от нескончаемого ожидания, что из тумана полезет мертвечина.

— А вот это ваше выгорание… — протянул он. — Тут вы в самый корень глядите. Я наверх сколько докладных извёл: передержишь человека на границе сверх срока, и он сломается. Один деревенеет, смотрит сквозь тебя и команд не слышит. А другой в одну прекрасную ночь руки на себя наложит, и поминай как звали. В Менчаково я по своим чуть всю обойму не выпустил, когда Кощей навёл на нас морок. По своим, барон. Перебили бы друг друга в темноте, ядрёна-вошь! А мне сверху одно: «Где я тебе людей на смену возьму, Кузьмич?»

Синеус мысленно усмехнулся. Вопрос «где взять людей на смену» не менялся, должно быть, с тех пор, как человечество обзавелось первым копьём и тут же кем-то, кому было жалко на это копьё денег.

— Четыре месяца на кромке — и в тыл, отдыхать и доучиваться, без поблажек, — отрезал Синеус. — Тут не до жалости, тут голый расчёт. Боец, которого не сменили вовремя, обходится тебе дороже, чем врагу.

Панкратов после этого брякнул: интенданты, мол, беда отдельная и вечная. Покуда есть армия, в ней будут воровать жратву и патроны.

— Во-во. Интендант, у которого мука не пропадает, Кузьмич, либо святой, либо просто ещё не нашёл у склада заднюю дверь, — заметил Синеус, и старик впервые за вечер коротко хохотнул.

Дальше разговор свернул к иной теме.

— Единый порядок, — сказал Синеус, постукивая неизменной монеткой по краю карты. — Сигналы рукой и голосом — одни на все полки. Перебросили бойца из Костромы к муромцам, а он команду понимает с полуслова, без переучивания. Сейчас как?

— А никак, — кисло отозвался Ефрем Кузьмич. — В каждом полку своя азбука. Сведёшь два полка в одном бою — десятник десятнику что глухонемой: орут, руками машут, а толку ноль.

— Значит, сводим к одной азбуке. И снаряжение под единый образец, чтобы патрон из костромского подсумка влезал в муромский автомат, а пробитый доспех латали инструментами из общего ящика, не подгоняя под каждый полк заново.

Синеус ногтем провёл по краю карты три борозды.

— Новобранцу дадим три месяца на базовую подготовку. Лучше бы полгода, но как князь прытко расширяется, времени не хватит. На ротации подтянем, если что. Кто уже в строю — тем месяц, освежить навыки и подтянуть. А дальше идёт самое важное: своя наука на каждую тварь. Как Трухляков да Стриг крошить. Ну а Жнец… с Жнецом одной храбростью не сладишь, тут разговор отдельный и долгий.

Теперь Панкратов смотрел на барона не так, как четверть часа назад. Долго молчал подполковник, разглядывая собеседника.

— Барон, вы будто сами в Стрельцах десяток лет оттрубили, — выговорил он негромко, и впервые в голосе не было ни подначки, ни прощупывания, зато появилось уважение, а вместе с ним и более формальное обращение.

Стефан крутанул самокрутку в пальцах, не затягиваясь.

— Больше, чем ты думаешь, Кузьмич.

Сказал он это ровно, без нажима, и старик принял ответ за оборот речи. Правда же была в том, что человек напротив водил полки в те годы, когда об этих Стрельцах никто и не слыхивал, когда строй смыкали щит к щиту под северным небом, а кровь на снегу оставалась единственной краской зимы. Скажи он такое вслух — прослывёт безумцем. Оттого и молчал.

С этой минуты в Панкратове что-то сдвинулось. Он разглядел в присланном сверху бароне человека, знающего солдатское ремесло не по книгам, и и этого оказалось достаточно.

— Спрошу начистоту, — подался через стол ветеран. — Болтают, будто вы князю в Америке подсобили Абсолюта завалить. Так это?

— Правда, — кивнул Синеус.

Панкратов крякнул, дёрнул себя за ус.