Император Пограничья 26 (СИ), стр. 36

Кантемир повёл его через толпу, роняя по сторонам короткие кивки, на которые отвечали такими же. Имён не называл никто. Маски стирали лица и оставляли одну роскошь, и в этой ровной безымянности крылось своё притяжение, которое Феликс ощутил уже к концу первой четверти часа.

В полночь музыка оборвалась, и гости, повинуясь общему течению, потянулись к лестнице вниз. Ферзен, поравнявшись со Строгановым, шепнул:

— Запомни: в Орден не вступают, в Орден приглашают. Я поручился за тебя, так что не подведи.

Подвальный зал встретил их голым камнем и факелами, чьё пламя горело ровным янтарём, на обычный огонь не похожим. В дальнем конце темнел алтарь из чёрного дерева, и в столешнице была вырезана глубокая спираль, тот же знак, что и на масках. К алтарю поднялась фигура в жёлтой маске, единственной во всём зале не белой, и заговорила.

Слова текли на незнакомом Феликсу языке, гладкие и тягучие, складывавшиеся в подобие напева. Новички, и он среди них, повторяли их за ведущим, спотыкаясь о чужие звуки. Смысл ускользал начисто. Звучание всё равно затягивало, обволакивало, будило что-то на самой кромке памяти.

— Через Врата Каркозы мы шагнём в вечность и в вечности возродимся, — произнёс наконец человек в жёлтой маске уже по-русски, и зал отозвался слитным гулом.

Феликс едва удержал усмешку. Со стороны затея смахивала на сходку состоятельных бездельников, заигравшихся в тайное братство, на клуб любителей старины, у которых хватало денег обставить забаву с размахом. Тайные братства во все века стоят на одном обещании: будто за этой дверью жизнь интереснее, чем за любой другой. За дверью, впрочем, обычно обнаруживается та же скука, только в дешёвых масках. Красиво, театрально, с привкусом запретного, ровно настолько, чтобы пощекотать нервы тому, кого давно пресытился.

После церемонии все поднялись наверх. Напряжение схлынуло само собой. Маски остались, зато голоса осмелели и охмелели, поскольку слуги уже разносили бокалы между танцующими, а смех собравшихся сделался развязнее. Кантемир пригубил бокал и качнул головой к боковой двери, из-за которой долетали звуки иного свойства.

— Самое занятное начинается после полуночи, — обронил он со снисхождением посвящённого к новичку. — Маски не снимаем, таково правило. Что происходит под этой крышей, под ней и остаётся.

Пояснений не требовалось. Человеку, которого уже ничем не удивить, можно продать что угодно, стоит назвать это запретным и взять вдвое. За той дверью с лиц не снимали разве что маски; в полумраке, под чужими личинами, гости сходились телами и не спрашивали имён, и это плотское действо считалось такой же частью обряда, как спираль, вырезанная в алтаре. Уклониться значило выказать недоверие, а недоверия здесь, как Феликс уже смутно догадывался, не прощали. Он шагнул за порог. Ничто не вяжет людей прочнее общего стыда. Что творилось за той дверью, наутро обходили молчанием, и донести на такое братство значило бы донести на самого себя: каждый под маской уносил с собой чужие тайны, оставляя там свою

Часом позже, выжатый и хмельной, юноша выбрался искать уборную и свернул не в тот коридор. Проход уводил не в гостевое крыло, а куда-то вглубь здания, и стены тут пошли голые, нежилые. У одной из дверей стоял человек без маски. Открытое лицо посреди здешнего маскарада само по себе резало глаз.

Охранник был крупный, плечистый, и кожа его в янтарном свете отдавала мраморной белизной. Глаза глядели мимо, в пустоту. Левая ладонь висела вдоль тела раскрытой, и на ней Феликс разглядел спираль, тонкую, золотисто-янтарную, не похожую ни на татуировку, ни на шрам, будто знак проступал из-под кожи изнутри. Когда юноша поравнялся с дверью, охранник повернул к нему голову. Движение вышло слишком плавным, слишком медленным, точно шейные позвонки складывались чуть иначе, чем у людей.

За дверью стояла тишина. Из щели тянуло тем же сладковатым, тяжёлым духом, что плавал в зале наверху, только здесь он сгустился, отяжелел. Вместе с запахом из-под двери сочился холод, и не сквозняк рассохшегося дома, а ровный стылый ток откуда-то изнутри. По нижней кромке дрожала тонкая полоса света, она пульсировала медленно, то разгораясь, то почти угасая, в ритме чужого неровного дыхания.

Феликс замер на миг, и по спине прошёл колкий озноб. Что-то в этом коридоре было устроено не так, и тело смекнуло это раньше рассудка, подняв дыбом волоски на загривке. Рассудок твердил своё: поздний час, духота подвала, лишний бокал. На том он и успокоился — списал всё на хмель и усталость, повернул назад и заторопился к свету и музыке, где не было ни стылого сквозняка из-под двери, ни этих неживых глаз, глядящих сквозь тебя.

Уехал он на рассвете. В машине, откинувшись на сиденье, юноша крутил в пальцах плотную карточку с тиснёной золотой спиралью, членский билет Ордена Бледной Маски, врученный ему на прощание человеком в жёлтой маске. Полезные знакомства, думал он, поворачивая карточку к свету. Влиятельные люди, развлечения, каких не сыщешь в пресных московских гостиных. Стоит вернуться, решил Феликс Строганов и спрятал билет во внутренний карман.

Аудиторы Артёма Стремянникова вошли в Ковров вместе со следователями Крылова на третий день после того, как Иосиф Андреевич при свидетелях и журналистах присягнул мне. Я предупреждал нового совладельца: за церемонией последует реальная работа. А работа в моём понимании стартует с проверки счетов, ревизии земельных книг и долгих проникновенных бесед с чиновниками о том, куда утекали государственные деньги. Ковровские дворяне ждали этого с особым ужасом, с каким ждут врача те, кто давно знает свой диагноз и старательно гонит прочь мысли о нём.

Трёх дней хватило, чтобы страх сподвиг конкретных людей на конкретные действия. Двое ковровских бояр, хозяева крупнейших в княжестве лесопилок, первыми почуяли в ревизии запашок каторги и первыми же подняли крик. Десять лет эти двое валили княжеский лес без всякой лицензии, исправно подмазывая нужного человека в канцелярии, и за десять лет приучились считать казённую делянку своим наследным добром. Перемена власти выбила у них почву из-под ног, и вместо того чтобы тихо готовить ответ ревизорам, они принялись мутить воду.

Доложил мне об этом Крылов, позвонив из Коврова под вечер.

— Подхватили бредни Шубина, Ваша Светлость, — начал следователь. Суздальский крикун давно рубил камень на каторге, а вот мыслишки его по княжествам ещё гуляли. — На каждом углу шепчут одно: князь Ковров, дескать, выторговал себе тёплое кресло, дворец и доходы при себе оставил, а людей отдал на растерзание. Продал, мол, а сам в кусты.

— Складно, — обронил я. — А делать то что начали?

— Обе лесопилки встали, — Григорий Мартынович подался вперёд. — Хозяева остановили работу, прогнали людей из цехов, а по городу пустили слух, будто это вы прикрываете мастерские, будто новая власть Коврову весь промысел загубит. Рынок там тесный, сотня выброшенных на улицу мужиков видна сразу. Народ заволновался. План, если это убожество можно назвать планом, — скривился глава Сыскного приказа, — насколько я понимаю, заключается в том, что остальные дворяне должны подхватить этот скудоумный порыв и вынудить князя всё отыграть назад.

Расчёт был незатейлив и оттого почти ловок. Бояре поставили на то, что обыватель не полезет разбираться в первопричинах. Закрылась пилорама, людям нечем кормить семьи, виноват тот, кто пришёл последним. Им и нужно было перевесить собственное воровство на мою шею прежде, чем ревизия выложит цифры на стол. Будь у них в запасе пара недель, глядишь, и выгорело бы.

Недели я им не дал.

— Сколько тебе надо, чтобы выяснить, откуда растут ноги у слухов? — спросил я.

— Уже выяснили, — в голосе Крылова не мелькнуло и тени самодовольства. — Ковровскую полицию мы только начали чистить, но и такой хватило. Два дня, и вся цепочка как на ладони: кто платит трактирщикам за нужные разговоры, кто суёт листки на базаре. Концы сходятся к тем самым лесопилкам.