Император Пограничья 26 (СИ), стр. 11

Лукьян откусил от краюхи, прожевал. За пятнадцать лет на службе он усвоил две вещи: не торопись с выводами и не торопись с действиями. При Веретинском он еле перебивался, жалованье задерживали на три месяца, арестовывать чьих-то людей было нельзя, а любой мелкий боярич одним звонком мог отправить тебя с должности на улицу. При Платонове впервые за всю карьеру жалованье платили в срок, а сам Жданов мог делать работу, не выясняя при каждом задержании, чей это человек и от кого за него прилетит по шее.

— И ещё, — Антип не унимался. — Помнишь Кулагина, писаря из канцелярии? При новой власти притих, работал чисто, а теперь опять берёт, открыто, не стесняясь, будто учуял, что можно. Своими руками задушил бы.

Лукьян допил остывший чай.

— Начальству виднее, Антип, — проговорил он негромко.

— Да какое, к лешему, начальство⁈ Князь за океаном, не то живой, не то помер, княгиня молчит, канцелярия молчит, а этот паразит колодцы перекрывает!

Лукьян выждал, пока у парня закончится запал.

— Тебе кажется, что сверху не видно. Может, и не видно, а может, видно поболее, чем нам с тобой отсюда, и решать будут те, кому положено. Пиши ещё один рапорт, фиксируй, клади в стопку. Придёт время — пригодится.

Антип набрал воздуху, выдохнул, сел и придвинул к себе лист бумаги.

Конец третьей недели мая. Угрюм, малый зал княжеского особняка.

Ярослава считала огни за окном. Привычка, оставшаяся со времён Северных Волков, когда любой огонёк мог оказаться засадой; здесь за стеклом россыпью горели фонари жилых кварталов, мерцали окна казарм и мастерских, а над заводским районом стояло рыжеватое зарево, от которого небо не темнело до конца даже ночью.

За столом сидел Коршунов, Крылов и Стремянников-младший. Из магофона доносились голоса ландграфов Безбородко и Черкасского.

В соседней комнате спал трёхмесячный Михаил.

Коршунов начал. Блокнот, который, по убеждению Ярославы, давно сросся с его ладонью, лежал раскрытым.

— Итак, Ваша Светлость, двадцать три инцидента за две недели в шести княжествах. Заставы восстановлены в четырёх местах, саботаж указов семь подтверждённых случаев, чиновников, вернувшихся к мздоимству, не менее десятка. В Суздале выгнан учитель из деревенской школы. Трактирных нехороших разговоров десятки, оперативно значимых шесть. Отдельно: помещик Шубин из Суздаля подбивает соседей и объезжает окрестных дворян, агитируя против власти, действует демонстративно.

Княгиня лишь раздраженно вздохнула. Суздаль присоединился в апреле, Прохор уехал за океан в начале мая, и в новом княжестве ещё не успела толком заработать вертикаль власти. Во всю шёл процесс аудита, как в плане кадров, так и в плане бюджета. Ярослава хорошо помнила, как во Владимире, где систему выстраивали полгода, случались осечки и похуже. Суздальский воевода, просидевший на этой должности пятнадцать лет, слал рапорты вместо того чтобы решить вопрос на месте, не потому, что мерзавец, а потому что ещё не усвоил, что при Платонове решения можно принимать самому, не дожидаясь разрешения сверху.

Ягужинская параллельно вела свою собственную войну. Её Информационный приказ перехватил три анонимных памфлета, гулявших по ярмаркам, — «Вдовушка на троне», «Кому достанется Угрюм?» и совсем уж мерзкий, с карикатурой на Ярославу в траурном платье и короне набекрень. Самойлова ежедневно получала запросы от журналистов на интервью, и вопросы, приходящие в пресс-службу князя Платонова, становились всё неудобнее — «Правда ли, что князь мёртв?», «Кто управляет княжеством?», «Планируется ли регентство?».

— По линии следствия, — Крылов хлопнул папкой о столешницу, — материала на полтора десятка дел. Поборы, саботаж, подстрекательство. Брать их тёпленькими можно хоть завтра утром.

Стремянников добавил свою часть: в пилотных деревнях эксперимент по отмене крепостного права шёл штатно, показатели ползли вверх, а вот среди дворян расходились одни и те же панические слухи от «отнимут землю» до «повесят на столбе».

Безбородко встрял из магофона, коротко и по-военному:

— У меня в Муроме всё тихо. При первом же инциденте отправил солдат, снял заставу вместе с помещиком. Тот сидит в каталажке и размышляет о своём поведении.

Коршунов перевернул страницу блокнота и замолчал на секунду, точно решая, зачитывать ли вслух.

— Отдельным пунктом, — произнёс он ровнее обычного. — Инцидент в Костроме. Боярин Вейков, на званом ужине в доме купца Балашова, в присутствии двенадцати человек, включая ландграфа Черкасского, заявил, цитирую по свидетелю: «Княгиня — вдова, только ещё не знает об этом».

Голос Черкасского раздался из магофона, уверенный, медленный:

— Я вышвырнул этого мерзавца из-за стола за шиворот. Вейков подал жалобу на рукоприкладство, жалоба лежит в княжеской канцелярии, пусть там лежит. Нужен системный ответ, Ярослава Фёдоровна.

«Вдовой…»

Ярослава не пошевелилась, лицо осталось спокойным, руки лежали на подлокотниках, и ни один человек за столом не заметил бы перемены. Снаружи перемены не было, внутри же ей хотелось стиснуть столешницу так, чтобы дерево хрустнуло и пошло трещинами, и на то, чтобы подавить это желание, ушло больше сил, чем на весь сегодняшний день.

Слово вонзилось точно в ту кровоточащую рану, которую Ярослава берегла за семью замками. Связи с Прохором не было больше недели. Абсолют — тварь, из столкновения с которой за тысячу лет ни один человек не вернулся живым победителем. Если муж погиб, Михаил никогда не увидит отца, и она останется одна, снова, как осталась в шестнадцать, когда убили папу и мир сжался до стылой пустой дороги без конца. Каждый пьяный болван на ярмарке, цедивший «князь сдох», бил по этому месту, сам того не ведая, и она ничего не могла с этим поделать.

За столом жаждали одного: придавить всех этих паразитов. Безбородко уже придавил, Черкасский тоже, Крылов выложил папку с полутора десятком готовых дел, полномочия имелись, основания имелись, люди имелись, оставалось произнести «да» — и машина заработает: аресты, конфискации, этапы. Ярослава чувствовала, как внутри натягивается что-то знакомое и страшное.

В шестнадцать, когда убили отца, она ночами представляла, как топит ярославских бояр-предателей в Волге, одного за другим, лицом в чёрную воду, и засыпала под эту картинку с улыбкой на губах, как от колыбельной. В двадцать два, уже командуя Волками, она утопила по-настоящему: один из бойцов сдал за деньги врагам информацию о готовящейся операции, и двое из-за этого не вернулись. Ярослава велела привязать камень и столкнуть с моста при всём отряде. С тех пор знала за собой эту черту и держала её на привязи.

Тогда это были враги, и она знала, за что хочет пролить их кровь, а сейчас — дураки, которые попадали ей под руку ровно в тот миг, когда хотелось убивать. Отпусти она поводья, и зальёт кровью шесть княжеств не ради порядка, а чтобы заглушить собственный ужас. Как бестолковый правитель казнит гонцов с дурной вестью, лишь бы та весть перестала быть правдой.

Она открыла рот, и в эту секунду Крылов поднял руку.

Начальник стражи молчал последние несколько минут, пока все говорили, а теперь заговорил другим голосом, уже без казённой отстранённости, каким говорят не перед начальством, а перед человеком, которому доверяют.

— Всё, что мы видим, — мелочь. Шубины, писари, пьяные офицеры в трактирах. Шавки. Меня беспокоит другое. Потёмкинская сеть. Князь Потёмкин старательно выстраивал паутину: агенты, информаторы, завербованные чиновники, дворяне, которые тянулись к нему и ненавидели Платонова. Ландграф Черкасский подтвердит, Потёмкин работал и по Костроме, и по Мурому.

— Подтверждаю, — раздался голос Тимура из магофона.

— Потёмкин-старшй мёртв, — продолжил Крылов. — Сеть — нет. Она залегла на дно, затаилась. Ни один из по-настоящему серьёзных людей пока головы не поднял. Вопрос — почему? Либо они умнее Шубина и ждут. Либо их нет. В это я не верю.

Ярослава разжала пальцы, которые, оказывается, последние две минуты впивались в подлокотник.