Император Пограничья 26 (СИ), стр. 10
— Знаю, — ответил я. — Даже я, которого он целенаправленно убивал, был для него не врагом, а аномалией, требующей «исправления».
Синеус кивнул и добавил то, чего я не ожидал:
— Гордыня — его уязвимость. Он не снисходит до того, чтобы перепроверять свои расчёты, и не допускает мысли, что материал способен повести себя непредсказуемо. Раз за разом он верно считает физику и проваливается на людях. Ты должен был умереть мгновенно и не умер, потому что Астрид стояла в дверях и ты хотел её защитить. Я должен был стать безупречным оружием, а сумел исказить удар кинжалом. Астрид должна была в страхе сбежать, а подняла Фимбулвинтер и убила опасную Химеру. Для него привязанность — всегда слабость, которую можно эксплуатировать. Ему недоступна мысль, что привязанность может стать силой, превышающей физические возможности тела.
Из всего, что я услышал за вечер, это было самым ценным: системная слепота врага, описанная свидетелем изнутри, и описанная настолько конкретно, что на ней можно строить стратегию.
Пришла моя очередь.
Синеус слушал молча, подавшись вперёд, сцепив руки в замок. Я начал с начала: как очнулся на виселице в теле Прохора Платонова, молодого аристократа из захудалого рода, как был сослан в деревню на краю Пограничья, как постепенно осознал, что попал не в чужой мир, а в будущее своего собственного, и как обнаружил, что империя, которую мы строили всю жизнь, развалилась за десяток поколений, а на её месте раскинулись раздробленные княжества, управляемые интриганами и выродившимися мерзавцами.
Дальше пошло быстрее: дружина из местных охотников, месторождение Сумеречной стали, Гон Бездушных и оборона Угрюма, Владимир, коронация, армия, академия, война с Тереховым, Щербатовым и Шереметьевым, Минск, свой Бастион, война с Гильдией Целителей, след которой привёл меня сюда, в Детройт.
— Ты объединил шесть княжеств за три года? — переспросил Синеус, впервые за весь вечер позволив себе удивление.
— Одно вошло добровольно. Остальные пришлось убеждать.
— Узнаю тебя, брат, — он едва заметно усмехнулся.
— Трувор, — произнёс я, меняя тему. — Его убил ты или нет?
— Нет. В последний раз я видел Трувора живым за несколько месяцев до похода. Он сидел у себя в лаборатории, обложенный книгами и пустыми чашками, и разговаривал с подопытной крысой. Когда я зашёл, посмотрел на меня так, будто я помешал ему дискутировать с единственным достойным собеседником. В общем, обычный Трувор.
— Он исчез в ночь моего убийства, — я достал из памяти то, что вычитал в дневнике Астрид. — Стража обнаружила разгромленную лабораторию с кровью на полу. Ни тела, ни следов. Тот-кто-за-Гранью в разговоре под Гавриловым Посадом утверждал, что Трувора убили не Бездушные, но слова врага могут быть ложью или полуправдой.
— Или тремя правдами, переплетёнными так, чтобы из них следовала неправда, — добавил Синеус. — Его излюбленный приём.
— Судьба Трувора остаётся открытым вопросом.
— Да.
Повисла тишина. Ветер принёс запах сварки с заводского квартала, кислый и горький.
— Астрид, — негромко произнёс Синеус. — Расскажи про неё.
Я рассказал. О дневнике, найденном в тайнике под руинами нашего дворца. О девятнадцатилетней девчонке, которая только что зарубила чудовище, в которое превратился её дядя, и собрала осколки рухнувшего мира, и железной волей заставила князей признать себя императрицей. О том, как она правила до старости, зачищая остатки Бездушных, подавляя мятежи, строя дороги и крепости. О последней записи, сделанной дрожащей рукой старухи, где просила простить за то, что не нашла достойного продолжателя нашего дела.
Синеус долго молчал после этого. Сидел неподвижно, свесив ноги с парапета, и смотрел на оранжевое зарево сварочных работ, отражавшееся в его глазах.
— Последний раз я видел её вбегающей в зал, — выговорил он наконец, и голос дал трещину. — Улыбалась. Бежала обнять дядю, вернувшегося из похода. А мои руки уже сжимали кинжал…
Я не стал говорить, что это был не он. Правда была сложнее любого утешения, мы оба это знали. Вину я простил ещё днём, но вина от такого прощения не испаряется, она вросла в кости и сделалась частью его самого. Объяснять это друг другу нам не требовалось.
С озера потянуло сыростью, обещавшей скорый дождь.
— Магистр Остеомантии, уникальная регенерация и не менее уникальный Талант, десятки лет боевого опыта, — я загнул четыре пальца. — Мне нужен не просто боец, Синеус. Мне нужен человек, которому я отдаю целое направление и больше туда не смотрю, потому что знаю: там порядок.
— Ты хочешь, чтобы я командовал, как встарь?
— В том числе. В первую очередь, я хочу, чтобы ты был рядом, а формат определим по ходу. Для остального мира ты — Стефан Пожарский, и точка. Раскрывать настоящее имя нельзя.
— А как на это отреагируют остальные? Твои люди видели, как я дерусь, но не знают, кто я. Если ты меня возвысишь, начнутся расспросы.
— Пусть спрашивают. Ты сильный маг, которого я вытянул из лаборатории Гильдии. Ты закрыл мне спину против Абсолюта, и половина моего окружения это видела. Этого хватит с запасом, чтобы объяснить любое назначение, ведь в наших краях людей судят по делам, а не по родословной.
— Согласен, — коротко ответил брат.
— Твоя природа — и козырь, и мишень. Гильдия уже кромсала тебя ради ритуала, доберётся кто-нибудь ещё — повторит. Нужна охрана, и полагаться на один Талант было бы глупо.
— У тебя есть надёжные люди?
— Познакомлю, когда вернёмся домой.
На лице Синеуса мелькнуло выражение, которое я видел лишь однажды, когда отец возвратился из похода, хотя мы его уже не ждали: та же ошарашенная, почти детская благодарность человека, которому вернули нечто, утраченное так давно, что он давно перестал надеяться.
Я полез во внутренний карман рубашки и вытащил перстень. Тяжёлый, из тёмного серебра, покрытого вековой патиной. На внутренней стороне два имени, вырезанных рукой мастера, которого уже тысячу лет как нет в живых. «Хильда». «Астрид».
Синеус замер.
— Ты подарил мне его после рождения Астрид. Нашёл в тайнике, под руинами дворца, — произнёс я. — Пережил века.
Брат протянул руку, коснулся перстня кончиками пальцев, бережно, как трогают вещь, которая вот-вот рассыплётся, и провёл подушечкой большого пальца по гравировке. Лицо его в свете далёких фонарей застыло, и я не стал вглядываться: бывают минуты, когда столько всего сталкивается в одной точке, что ни одно чувство не способно выбиться наверх.
— Я рад, что время сохранило его, — проговорил Синеус и отнял руку.
Я кивнул, убрал перстень.
Дождь обрушился ровно в полночь — холодный, частый, заколотил по крыше и парапету, и за считаные секунды промочил рубашки насквозь. Война за Детройт закончилась, кристалл украден, почти месяц меня не было дома, и впереди лежала дорога домой длиной в тысячу нерешённых дел. Мы ещё долго сидели, не замечая дождя. Где-то в спине, в том месте, куда тысячу лет назад вошёл костяной кинжал, расправлялось что-то простое и тёплое, чему я не стал подыскивать названия.
Третья неделя мая. Владимирская полицейская управа.
Лукьян Петрович Жданов жевал хлеб с маслом и вареным яйцом. Пятнадцать лет оттрубил старшим следователем при трёх начальниках; кабинет, который им выделили, был тесный, низкий, единственное окошко выходило на задний двор, откуда круглый год тянуло чадом офицерской кухни. Стопка рапортов, перетянутая бечёвкой. Чайник с отбитой ручкой, давно остывший.
Антип Горохов, двадцать шесть лет, три месяца как из патрульных, замечен и возвышен Крыловым, мерил комнату шагами и злился. Злость у него была правильная, рабочая, но до того громкая, что Лукьян прикидывал, не прикрыть ли дверь, а то услышит кто, чего не следует…
— Помещик Муратов перекрыл колодец на своей земле! — Антип рубанул ладонью по столу, стопка рапортов угрожающе покачнулась. — Три деревни пользовались этим колодцем, три! Княжеская канцелярия запретила ему брать деньги за воду, и он послушался, а теперь повесил замок и поставил сторожа с ружьём. Крестьяне волокут воду из речки за две версты. У вдовы одной там грудной ребёнок, так она каждое утро тащит два ведра по просёлку. Я написал рапорт — тишина, написал второй — тишина, спрашиваю начальника, а тот жмёт плечами: «Ждём указаний». Каких, мать его, указаний? Закон нарушен, факты налицо, я готов сам поехать и снять замок хоть сегодня, хоть через час!