В горе и в радости (СИ), стр. 27

Я делаю несколько шагов, позволяя Аперольке вести меня, куда ей вздумается. Собака радуется весне искренне и безоговорочно — нюхает землю, траву, воздух. И в этом ее простом счастье есть что-то болезненно недосягаемое.

— То есть мои страхи небеспочвенны? — уточняю я, в общем-то, понимая, что неспроста отец не хочет обсуждать этот вопрос так.

Отец не отвечает сразу. Его молчание говорит намного больше, чем любые слова.

— Я не пойму… То есть… — у меня перехватывает дыхание. — То есть ты тоже…

— Женя. Это. Не. Телефонный. Разговор.

Я сглатываю.

— Хочешь, я прямо сейчас приеду? — продолжает он. — Или до завтра подождет?

Перед глазами идут круги. Если отец тут же не сорвался с места, значит, нам с Ниной ничего не угрожает, так? Что же касается всего остального, мне, наверное, действительно лучше взять паузу. Потому как сейчас, видит бог, я навряд ли смогу оценить ситуацию трезво.

— Завтра так завтра, — выдыхаю я и обрываю связь. Несколько секунд смотрю на потухший экран, потом все же прячу телефон в карман и плетусь за нетерпеливо подпрыгивающей Аперолькой. Сердце колотится где-то в горле. Это не паранойя. Что, наверное, хорошо. Плохо, что мои догадки, скорей всего, небеспочвенны. Ведь будь это не так, отец просто бы надо мной посмеялся.

Домой возвращаюсь с другим ощущением, чем выходила. Как будто между мной и реальностью появилась тонкая, но очень прочная плёнка. Я всё вижу, всё слышу, но не пропускаю действительность внутрь себя.

Леван встречает меня в коридоре.

— Может, расскажешь, что случилось? — складывает на груди руки.

— Ничего. Все нормально. Захотелось проветриться, — отвечаю я, удивляясь тому, как ровно звучит мой голос.

Он кивает. Помогает мне стянуть куртку. Проходит мимо. К счастью, не замечая, с какой настороженностью я слежу за каждым его движением.

Остаток вечера я посвящаю Нине. Выслушиваю ее бесконечные рассказы о том, как прошел ее день, купаю, мажу кремом — батареи еще не выключили, и ее склонная к дерматитам кожа ужасно сохнет. Только когда дочь засыпает, тайком выхожу из комнаты и, не касаясь ногами пола, лечу к себе. Жалею, что на двери нет замка. Давлю желание подпереть ту чем-то тяжелым, потому что могу понадобиться Нине. От напряжения тянет в затылке. Усну я теперь вряд ли, но может, это и хорошо…

Вслушиваюсь в тишину. Ворочаюсь, раз за разом прокручивая в голове все несоответствия. Гадаю, что бы это могло значить. Левана подменили в Тайланде? Или…. Еще здесь? Нет, бред, он бы тогда не прошел проверки! Отпечатки пальцев, ДНК… Точно! Я могу срезать его волосы и сделать генетический тест.

Так. Стоп, Жень. Тормози! Он, конечно, изменился, но не настолько, чтобы ты совсем его не узнала. Тогда… Какого черта?! И тут, когда в мозгу будто что-то щелкает, дверь в спальню бесшумно распахивается. Видно, решив, что теперь имеет на это полное право, Леван подходит к кровати, садится и, отодвинув одеяло, собирается лечь.

— Ты попутал комнаты? — подскакиваю я.

— Да вроде нет. Вот же ты, — пытается сгладить Кахиани, но взгляд его становится настороженным.

— И что?

— В каком смысле?

— В прямом. Иди к себе. Или куда угодно. Со мной ты спать не будешь.

Он сощуривается.

— Ты чего? Мы же…

— Мы?! Нет никакого «мы», ясно? — перебиваю я. — И не будет. Иди к себе. А лучше вообще… убирайся.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Кахиани в ярости, у него чуть ли искры из глаз не сыплются.

— Хорошо подумала? Я ж не попрошайка, выпрашивать не буду, Жень.

Акцент! Опять… Такой, что его ни с чем не спутаешь.

— Я еще вчера все тебе сказала.

Леван (или кто?!) кивает. Медленно отодвигает злосчастное одеяло и так же неторопливо встает. В глазах его — штиль. Я даже начинаю сомневаться, уж не показалось ли, что у него руки чешутся — так хочется меня придушить.

— Спокойной ночи. Сладких снов.

— Ага, и тебе не хворать, — бурчу.

Дверь за ним закрывается. Я падаю на подушку и долго, до рези в глазах вглядываюсь в потолок, по которому скользят тени… А что если я это зря? Что если я слишком его обидела, и он никогда больше не придет?! Что если мои подозрения беспочвенны? В конце концов, не бывает двух настолько похожих людей! Да, он, конечно, изменился, но чисто визуально — это Леван. Ну, или его близнец.

Близнец? Близнец. От этой догадки меня буквально подбрасывает на кровати. Не помня себя, выбегаю в коридор. Где-то же были альбомы… Тяжелые, в старинной бархатной обивке альбомы, в которых хранились фотографии знатного рода Кахиани.

Я несусь в гостиную. Поднимаю подушку с дивана, открывая вместительный короб для хранения. Среди коробок и ненужного барахла нахожу что искала и, усевшись прямо на пол, принимаюсь листать. Черно-белые старые-престарые фотографии разложены в хронологическом порядке и заботливо подписаны. Даже жаль, что я ничего не могу прочитать — не знаю грузинского. Какие красивые люди! Гордые. Благородные. Аристократичные. В красивых нарядах начала прошлого века, с ярко выраженным грузинским колоритом. Пожилые люди и молодежь. Фото, на которых явно позируют, и снятые в совершенно неожиданные моменты. По мере течения времени можно заметить, как меняются мода, обстановка и люди. Кто-то взрослеет у меня на глазах, кто-то исчезает со следующих фотографий, кто-то, напротив, появляется в красивых младенческих вещицах. Я чувствую себя сталкером, подглядывающим за чужой жизнью. Листаю быстрее. Руки дрожат. Вот на фото появляется маленькая свекровь, приближая меня к развязке. Сердце колотится. Фото Левана появляются, да… Но он на них уже взрослый мальчик. Учитывая то, как скрупулёзно в этой семье относились к фиксированию хоть сколь-либо значимых событий, это мне кажется странным. Как и отсутствие свадебных фото Ани… Я собираюсь захлопнуть последний альбом, как вдруг замечаю, что в одном месте обложка чуть толще обычного. Бархатная ткань будто бы неплотно прилегает к обложке.

Я осторожно поддеваю край ткани ногтем. И обшивка отходит. Под ней — фотография. Обычный полароидный снимок, которые одно время были так популярны. На нем запечатлены молодые мужчина и женщина. То, что это отец Левана, я понимаю сразу. У него та же линия подбородка, тот же тяжелый, внимательный взгляд. Рядом — прекрасная Ани. И между ними — два мальчика. Два. Абсолютно, блин, одинаковые. У меня немеют пальцы. Фото выскальзывает из рук и падает мне на колени. Вот и все. Никаких фантазий. Никакой паранойи. Просто правда, которую слишком долго и слишком старательно прятали. Непонятно только — зачем?!

В голове гул, как после резкого торможения. Я даже не сразу понимаю, что в квартире что-то изменилось. Резко вскидываюсь и ловлю пристальный взгляд стоящего на пороге гостиной Левана. На нем надеты лишь сползших на бедра боксеры, и все. Он смотрит то на меня, то на беспорядок, что я устроила. Подходит ближе, пока я, скользя задом по драгоценному паркету, отползаю к стене.

— Что ты делаешь? — спрашивает он негромко. Голос… Вроде бы прежний. Но… если это близнец Левана, то так и должно быть, да? Они же полностью одинаковые? К тому же за столько лет я вполне могу забыть, как звучал оригинал.

— Смотрю старые фотографии, — отвечаю я на удивление спокойно.

Он делает шаг вперёд. Потом ещё один, усаживается на пол и кладет на колени самый большой альбом.

— И что тебя так впечатлило?

Я поднимаю фотографию чуть выше, чтобы он точно видел.

— Ты не говорил, что у тебя есть брат-близнец, — хриплю, во все глаза наблюдая за его реакцией.

Вот теперь он смотрит на меня. Прямо. Внимательно. И в этом взгляде нет ни удивления, ни паники. Только усталость. Глубокая, обреченная, как будто он давно ждал этого момента.

— Да как-то у нас это было непринято.

— Почему? С ним что-то случилось? — выпаливаю я и тут же прикусываю язык, понимая, что мне не следует сейчас подкидывать ему варианты.

— Ага. Он погиб.

Леван откидывается на стену и запрокидывает голову к потолку. Думаю, каким бы подлецом он не был, вряд ли бы ему пришло в голову врать на такую тему.