В горе и в радости (СИ), стр. 40

Юля выходит из церковной лавки, расположенной сбоку от основного зала. Улыбается мне, кивает Нине, заглядывает в коляску.

— Ну, здравствуй, герой дня, — шепчет она Мишке.

— Я тоже героиня, теть Юль.

— Ну, еще бы! — активно соглашается та. Я улыбаюсь. И мы сами, и наши близкие, следуя нашей просьбе, делают все, чтобы Нина чувствовала себя не менее важной и нужной, чем до появления братика.

Бросаю машинальный взгляд на часы. Пора начинать. А Левана нет. Сердце неприятно ёкает, но я одёргиваю себя — ничего страшного. Он приедет. Не может не приехать.

Проходит минута. Потом ещё одна. Юлька неодобрительно фыркает. И я сдаюсь — достаю телефон, чтобы написать ему сообщение, когда дверь распахивается, и внутрь буквально влетает Кахиани. Без пиджака, слегка взъерошенный и вовсе не слегка злой.

— Прости, — выдыхает он, касаясь своим лбом моего. — Просто адовая неделя.

— Я знаю. Ну… Хоть все? — уточняю я, пытливо вглядываясь в глаза мужа. Прошел год, и только теперь они с отцом, наконец, получили все нужные им данные и накрыли ту самую банду.

— Все, Жень. Мы это сделали.

— Я в тебе не сомневалась. Одного не пойму — почему ты один? Где папа?

— Его на ковер вызвали. Но ты не переживай, он примчит, как только освободится.

Тут в зал заходит батюшка, и мы замолкаем. Первым делом он консультирует нас, что надо делать и как. И почти сразу же переходит к обряду. У него красивый глубокий баритон. Слова текут медленно, заполняя пространство. Мишаню на руках держит крестная, но я стою рядом и чувствую его тёплое, доверчивое дыхание, Ниночка тоже здесь, и внутри меня расползается тихое счастье. Момент до слез… Я смотрю на Левана. Он сосредоточен и серьёзен, как никогда.

Когда батюшка берет Мишку на руки и заносит в алтарь, я не могу сдержать слез.

— А меня тоже будут так заносить? — шепчет Нина.

— Нет, девочкам нельзя.

— Почему? — хмурится дочь.

— Таковы правила обряда, — бормочу я, ибо реально не знаю, как объяснить дочери это ущемляющее весь женский род в правах обстоятельство.

— Странные какие-то обряды, — резюмирует Нина. Я часто киваю, дескать, ага.

— Хочешь слиться? — посмеивается Леван. Пихаю его в бок и тут замечаю отца. Хочется кричать — ну, наконец-то! Но я молчу, потому что батюшка возвращается, и мы продолжаем.

Обряд заканчивается благословлением детей и приложением их к кресту, Юля вытирает глаза украдкой. Нина держится удивительно серьёзно, как взрослая, и только когда всё заканчивается, облегчённо выдыхает.

— Всё? — уточняет она. — Мы справились? Теперь можно побегать?

— Более чем, — улыбаюсь я. — Ты умничка.

Она расцветает, будто только и ждала комплимента.

Отец подходит чуть позже, уже после последних слов батюшки. Обнимает меня осторожно, бережно, целует Нину в макушку, заглядывает в коляску.

— Красавец, — говорит про Мишку. — Весь в мать.

Я закатываю глаза — потому что Миша, как и Нина — вылитый Кихиани. Почему папа это отрицает — ума не приложу. Особенно учитывая тот факт, что он, кажется, втайне симпатизирует моему мужу.

После церкви мы едем отмечать это дело в небольшом, но очень уютном и вкусном ресторанчике, с большими окнами и светлым залом. Дети быстро устают от впечатлений: Нина клюёт носом над десертом, Мишка спит в коляске, гоняя соску беззубым ртом.

Юля садится напротив отца. И к удивлению, начинает налегать на вино, которое очень быстро развязывает ей язык. Отец держится подчеркнуто корректно, но я ловлю моменты, когда он брезгливо морщится, глядя на мою пьяненькую подругу.

Домой возвращаемся уже затемно. Дети засыпают почти сразу. Нина — не раздеваясь, прямо на кровати, прижав к себе любимого зайца. Кормлю Мишку, а когда тот засыпает с грудью во рту, аккуратно перекладываю сына в кроватку. В квартире, наконец, становится тихо.

Я ухожу в душ. Тёплая вода смывает усталость. Надеваю новую ночную сорочку — лёгкую, струящуюся, совсем не «мамскую». Смотрю на себя в зеркало, чувствуя, как разгоняется дыхание.

Захожу в спальню.

Леван сидит на краю кровати, уткнувшись в телефон, но поднимает голову мгновенно. Его взгляд меняется сразу. Мамочкибожемой…

— Так, — медленно говорит он. — Я… все правильно понимаю? Целибат официально снят? — уточняет, приподнимая бровь.

— Да ладно тебе, — судорожно вздыхаю я. — Ты же не сидел на голодном пайке.

— Это другое.

Хищной поступью он подходит ко мне вплотную. У меня от него голова кружится! Это ненормально — так хотеть своего мужа, да? Он оскаливается, все про меня понимая. Я отвожу взгляд и, чтобы перевести разговор, чащу:

— Слушай, тебе не показалось, что Юлька с папой как-то странно себя вели?

— Да почему странно? Обычно. Юлька твоя по уши в него влюблена, а Василий Георгиевич от нее шарахается…

— Ты совсем?! — возмущаюсь я. — Ха-ха. Влюблена, ой, я не могу… Да она же его с первого класса знает.

— Ну, может, поэтому он и не вытрахает из нее дурь.

Дурь — это его предположения! Я как раз хочу это сказать, но Кахиани затыкает мне рот глубоким влажным поцелуем. Кажется, я еще не успела сказать, что он за прошедший год ни капли не изменился. Все такой же самонадеянный и наглый! Но… В некоторых моментах мне это ужасно нравится.

— М-м-м…

Тихонько постанывая, развязываю узел полотенца, стягивая с его бедер. Обхватываю напряженный член. Леван стаскивает с меня ночнушку. Признаться, я надеялась, что он уделит ей больше внимания. Все же я так долго ее выбирала… Впрочем, нет так нет. Может, он и прав. Нет у нас лишнего времени. Мишка может в любой момент потребовать к себе внимания.

Падаю на кровать, утягивая Левана с собой. Раздвигаю ноги.

— Не так шустро, — рычит тот, вылизывая мою шею. — А волшебное слово?

— Я тебя люблю, мой муж, — выдыхаю с готовностью. Ну, пунктик у человека на этот счет — что поделать. Он в самом деле верит, что слишком долго ждал этого признания! Представляете?!

— Так-то лучше, — кивает он и начинает медленно заполнять мою пустоту собой. — Третьего?

— Только попробуй!