В горе и в радости (СИ), стр. 11
— Ну, если надо будет — поставим, — с улыбкой заверяет Нину Леван. И, конечно, не зная нашу девочку толком, он упускает ее внимательный взгляд. А вот я все-все подмечаю. И рыдать хочется от того, что для Нины его обещание служит лишним доказательством того, что отец планирует задержаться в ее жизни надолго.
— А тебе ставили брекеты?
— Нет.
— У тебя ровные зубы.
— Это от природы. Мне повезло с генетикой. А что это означает?
— Что?
— Что тебе повезло тоже.
Не знаю, что ребенок шести лет понимает в этом смысле в реальности, но Нина деловито кивает, будто ответ Левана ей и впрямь что-то объясняет. Я фыркаю, перестраиваясь в правый ряд. Скашиваю взгляд и замечаю, что он во все глаза на меня пялится. Чего он там не видел?! Я, конечно, морожусь, но щека горит.
— Мам, а можно я сегодня не буду писать прописи? — сквозь охватившее меня смущение пробивается голос дочери.
— Нет, — резко отвечаю, паркуясь.
— Но почему? Я хотела поиграть с папой!
Бросаю полный ненависти взгляд на Кахиани. Он выходит, открывает дверь, отщелкивает Нинин ремень с такой легкостью, будто делал это тысячу раз, а ведь там достаточно дурацкий механизм, к которому я привыкала несколько дней! И это тоже бесит. Но что я могу сделать? Пока ни-че-го. Ни одной здравой идеи. Я улыбаюсь. Выдыхаю. И продолжаю жить дальше…
— Поиграть, значит? Окей. Как раз выгуляете Аперольку.
— Но я не это имела в виду! — возмущается Нина.
— А я это. Вам какая разница, с кем гулять?
— Но… — не сдается.
— Мне напомнить, кто из нас хотел завести собаку? — подбочениваюсь я.
— Это не собака, а недоразумение, — бурчит Леван. О! Еще один! А мне в этом смысле вполне достаточно папы. И вообще! Если бы я выбирала, то тоже завела бы пса посолиднее. Другое дело, что никто моим мнением не поинтересовался.
— Что ты сказал, прости? — подбочениваюсь я.
— Говорю, что мы, конечно, погуляем. Нам нетрудно, да, Нин? Тем более что маме еще ужин готовить.
— Ну, ладно…
И все? Почему она слушает его с первого слова? Мне порой приходится выдерживать настоящие битвы с ее упрямством. Р-р-р…
Я торможу. Они первыми скрываются за дверями парадной. А я плетусь следом и думаю о том, сколько еще продержусь.
Дома Нина, конечно, мгновенно забывает про прописи и про то, что обещала навести порядок в комнате. Жизнь слишком прекрасна, когда рядом папа. Аперолька в радостной истерике нарезает круги по комнате. Все как всегда, но меня не покидает ощущение, что я нахожусь в каком-то дурдоме. Делаю глубокий вдох, беру шлейку и протягиваю Левану.
— Не спускай ее с поводка. Она дурковатая.
Леван с улыбочкой кивает, берёт поводок. Господи, как же меня все в нем бесит! Рывком открываю ящик комода, достаю пакет:
— Не забудь убрать дерьмо.
Как и было задумано, улыбка Кахиани блекнет. Я захлопываю дверь у него перед носом и захожусь в приступе демонического смеха. Если бы меня спросили, что я хочу приготовить на ужин, я бы ответила: что угодно, лишь бы Леван это съел и подавился. Но автоматизм выбора рациональнее эмоций, и руки сами тянутся к тому, что всегда делала его мать: курица в сливочном соусе с травами и чесноком. Та самая, которую он обожал. Та самая, которую я когда-то старательно училась готовить, чтобы впечатлить будущую свекровь.
И только когда блюдо уже преспокойненько тушится на огне, до меня доходит, что же я делаю.
— Ну, замечательно, — бурчу. — А дальше что? Я согрею его постель?
Впрочем, теперь уж что? Ну, не выкидывать же харчи и готовить обещанную дочери пасту! Лук шкварчит, сливки густеют, кухня наполняется тем запахом, от которого текут слюни… И вот уже хлопает дверь. В кухню, виновато отводя глазки, заходит Нина. За ней Леван с Аперолькой под мышкой и кем-то еще за пазухой.
— Нет, — трясу головой.
— Мам, ты не понимаешь! Это птичка…
— Сова…
— Господи. Нет, даже знать не хочу, что с ней… Отнесите ее обратно.
— Она выпала из гнезда. Ее все-все бросили! — губы Нины дрожат, и это явно не к добру. Перевожу беспомощный взгляд на Левана.
— Откуда, блин, в центре города взяться долбаной сове?!
— Здесь вроде бы парк, Жень. Да и какая разница? — бурчит Кахиани, ведет носом и с нескрываемым интересом косится на плиту.
— Что ты это готовишь? — спрашивает.
— Ты знаешь, что! Конечно же, твою любимую курицу. Хотя, может, сейчас ты предпочитаешь кузнечиков?
Он не улыбается. И смотрит на меня как-то странно. Словно запах любимого блюда пробил какую-то стенку, о существовании которой он сам не подозревал.
— Мама так делала, — тихо произносит он. — Точно так же… Сливки, чеснок…
— Ну, да. Она же меня этому и научила.
— Точно. — Леван отворачивается. — Пойду все-таки помою Аперольке лапы. А ты, Нинок, пока присмотри за птенцом, ладно?
Господи, его голос становится совсем другим от эмоций. Вот зачем я затеяла это все?! Смотрю вслед удаляющейся широкоплечей фигуре… И так невыносимо жалко его становится. Каким бы козлом он не оказался, но маму Леван любил. Да и вообще… Она была потрясающей женщиной. Может, ее смерть повлияла на мужа больше, чем мне казалось? Может, я не почувствовала, как ему было плохо, с головой погрязнув в ребенке? Какого-то же черта он уехал, изменив жизнь на сто восемьдесят градусов?
Ну да, давай, Жень, оправдывай его, как же!
— Так мы можем ее оставить? Пожалуйста, мам?
Я откладываю лопаточку. Вытираю руки полотенцем и присаживаюсь, чтобы разглядеть птенца.
— Только сейчас. Завтра мы отвезем его ветеринару и узнаем, как сделать так, чтобы он вернулся в свою природную среду обитания.
— Хорошо, — радуется Нина, подпрыгивает на месте и, крутанувшись на пятках, летит к ванной с громким воплем: — Пап! Па-а-апа! Мама разрешила оставить Пряника! Я же тебе говорила — она хорошая!
«Пряника?!» — ахаю я. Вот же черт! Эта маленькая бестия уже дала ему имя, а значит, наши дела плохи. Вот только совы мне и не хватало для полного счастья.
Глава 8
Леван
Знакомый аромат бьет точно под дых, ломая что-то, как я думал, неуязвимое. Чеснок, чуть обжаренный лук и куриная золотистая корочка… Как будто кто-то распахнул дверь в прошлое, которое я считал навсегда забытым.
Мамина курица.
Обрывки воспоминаний. Тбилиси. Просторная квартира на втором этаже с ажурным балконом. Резной антикварный шкаф для посуды. Огромный накрытый скатертью стол. Смеющаяся женщина у плиты. Разбросанные по полу игрушки. Брат… Отцовские хорошо знакомые шаги...
— Вы чего еще не прибрались?
— Папа!
Кишки стягиваются в горячий узел. Я не вспоминал этого… Сколько? Так и не сосчитаешь. Тем внезапнее меня накрывает сменяющей друг друга чередой кадров из прошлого. Кажется, часто меняющиеся домработницы и отцовские бабы пытались готовить что-то похожее, но все было не то. И поэтому, наверное, тот настоящий аромат со временем забылся. Чтобы вспомниться в самый неподходящий момент сейчас.
— Папа! Папа!
А… Это меня! Перевожу растерянный взгляд на Нину. Она так похожа на Левана из моих воспоминаний. Воспоминаний, где у меня был брат. Где отец ещё не нажил столько врагов, что мне пришлось думать, как исчезнуть.
— Извини, что ты говоришь?
— Говорю, что нам нужно устроить гнездо Прянику. Как думаешь, для этого подойдет подушка?
Нина с таким вниманием ждет моего ответа, будто мы выбираем ипотеку на сорок лет.
— Ну… Ему точно нужно тепло. И, возможно, клетка, в которую никто не сможет проникнуть, чтобы его съесть, — чащу я, заметив кота, подбирающегося на мягких лапах к коробке с совенком.
— Борька! — взвизгивает Нина. — Ну-ка брысь! Мам, смотри… Он все-таки пришел! Нагулялся, да?! Вот уж… мартовский кот!
Кот, кстати, на вопли мелкой — ноль внимания. Он уже весь в охоте… Крадется, прижав уши, точно как документалке про хищников. Пряник, разумеется, реагирует мгновенно — поднимает остатки пуха дыбом и в панике вращает глазами. Нина бросается к коробке, растопырив руки. Борька делает последний шаг перед прыжком. Но тут уж я включаюсь и, схватив кота за шкирку, отбрасываю того прочь.