После брака. Не предают любя (СИ), стр. 38

– А может быть, тебе рассказать о том, что тому мальчишке отчаянно хотелось нормальной семьи, где есть такое, что можно поцеловать ребёнка на ночь, обнять, а не только запустить тапком? Причём тапком того самого мужика, которого мать в очередной раз привела домой. И знаешь, пацан тот тоже переживал, потому что этот мужик, который пришёл, который кровать всю раздалбливал, он же мог обозлиться. Он мог же выйти в одних трусах в коридор, за ухо схватить и об косяк, чтоб неповадно было выёживаться, когда взрослые дяди о любви, твою мать, говорят!

Я сглотнула туго.

– Ты же… Ты же начала!

Я покачала головой, не имея возможности сосредоточиться или что-то объяснить. Я даже не находила, что ответить. И от этого чувствовала себя не в своей тарелке. Я залезла туда, куда нельзя было лезть. Неправильно, о таких вещах не рассказывают со злости. О таких вещах делятся.

– О, давай, может быть, дальше посмотрим? Ты хочешь услышать что-то о любви от человека, который в детстве не понимал, что означает это чувство. Ведь по факту всем всегда было плевать. Мать родила от алкоголика отца ребёнка для того, чтобы он бросил пить. Только знаешь, как-то не вышло. Получилось всё с точностью наоборот. Потому что бабок в семье не было вообще ни черта. Получилось всё с точностью наоборот, что с рождением сына денег стало ещё меньше. И на эти оставшиеся крохи он бухал. Поэтому мальчишка жил всегда с мыслью о том, что вот если бы он не родился, у родителей всё было зашибись. А он, видите ли, мать вашу… – Арс хохотнул, разжал пальцы и, сделав шаг назад, снова хлопнул себя по карманам. – А он любовь такую большую разрушил. Олесь, в жопу любовь. В жопу всё то, что люди называют каким-то непонятным, эфемерным чувством. Если ты реально считаешь, что я буду оперировать такими словами, как "люблю", "желаю", "жить не могу" – то нет. Дерьмо это всё. Потому что по факту за этим “люблю” – ни черта ничего не кроется. А вот за словом “нужно” – много чего можно спрятать: необходимость, невозможность, сон, который не идёт в голову, какую-то зависимость на эмоциональном уровне. То, что надо физически рядом быть, вдыхать, ощущать, целовать, обнимать. Любви не существует в моей системе координат. Любовь – это грязное. Любовь – это вонючее и ненужное. То, что сводит людей с ума. Я не буду рассказывать о какой-то важной для всех любви, потому что мальчишке из моего прошлого об этом никто не говорил. А когда ему слышалось это, то всегда воспринималось то, что вот если бы на самом деле любви не было – он бы не жил в такой жопе. А он жил, взрослел. Хахали менялись один за другим, один за другим. Мать всё надеялась, что за кого-то выйдет замуж, залетит, нарожает кучу розовощёких, пузатых мальчуганов новому мужику, и тогда-то её жизнь заиграет новыми красками. Только новых красок в старой хате с обшарпанными обоями и сортиром, который через раз смывал, не было по определению. Никто не привозил этих красок. И знаешь, как-то ничего удивительного, что тому мальчишке никто не мог объяснить, что в этом мире от любви одни проблемы. Но, слава Богу, лет в четырнадцать он это прекрасно понял сам. Когда оказался в детском доме. Так что, Олеся, в жопу любовь. Мне нужен мой сын. Мне нужна моя женщина. В жопу любовь.

Глава 46

Олеся.

Я не знала, что сказать. Меня приложило. Очень сильно приложило его мыслями, его словами и тем, сколько эмоций он в это вложил. Ему было больно до сих пор. Ему было страшно до сих пор. Но свою боль и страх он привык скрывать за вот этим вот фасадом: успешный, циничный, сам выбирающий продажных женщин и отчаянно желающий ничего не иметь общего с делом на букву л.

– Как?

Арс крутанулся став ко мне боком. Провёл пальцами по щетине, чуть ли не раздербанивая кожу до красна.

– Что как? – Повернувшись и искоса глядя на меня, уточнил он. – Что, как? Как в детдоме оказался? А очень просто. – Он провёл ладонью по лицу и словно бы скинул опять маску. – Новый хахаль оказался рецидивистом. Начал выносить из дома все, что плохо лежит. А мать такая счастливая, бухая. Зато мужик же появился. Как ты выразилась, золотой член?

Арс грустно усмехнулся. Покачал головой, сам понимая абсурдность этой фразы и весь сарказм, который я вкладывала в это.

– Ей какая разница. Он приходит, что-то приносит, поит её. Дверь уже не закрывалась. Я никогда не забуду это гадливое чувство, что блевануть хочется от звуков, от запахов. Я тогда сбегать начал из дома. Попал в дерьмовую компанию. Тогда понял, что я не хочу. Компания была такая же дерьмовая, в принципе, как у меня семья. Глядя на подпитых девок, на блатное общение, я понимал, что это меня в любом случае догонит, но я так не хочу. Я буду грызть, рвать, но по другому. По другому тогда не выходило. Этот рецидивист, когда вынес всю квартиру практически, начал мать лупить, что она денег не даёт. Я вступался, дурной был. Ну, что, четырнадцать лет. – Арс махнул рукой, намекая на то, что се ля ви, такова жизнь. – Меня раз приложили, второй приложили.

Арс потрогал языком правый клык. А потом, заметив моё внимание и то, что я затормозила на этом жесте, стёр ладонью с губ любой намёк на то, что зубы выбивали. Я ощутила, как у меня внутри все сдавило, затрясло. Я опустила глаза, чтобы он не видел, как у меня слезы закипели.

– А потом, как я понял, он дружков своих стал притаскивать, чтобы она с ними… – Арс дважды долбанул носком ботинка об асфальт, словно бы распинывая его в разные стороны. – Ему деньги отдавали. А он куражился. Я продолжал сбегать. Мать меня не слышала. Ей плевать было. Она не понимала, что это дерьмово. Она радовалась, что этот задержался, этот никуда уходить не собирался. А куда он уйдёт? У него ни хаты, ни черта. Я вообще, сейчас не могу понять, как она ещё хату не дала ему переписать на себя. Я потом к бабке сбегал. Она знала, что дома происходило, гнала меня тряпками, что я такой же беспутный, непутёвый. Вот так она говорила.

Арс глубоко вздохнул и запрокинув голову, провёл указательным пальцем по носу, словно бы запрещая себе шмыгнуть.

– Пришёл один раз домой дома, срач, как обычно, звуки из зала. Я не понял, что за звуки. Мне сначала показалось, как обычно она что-то не поделила с ним. Когда визжать начала, я залетел, а он её уже долбанул, как следует. Меня тряхнуло. Вылетел из хаты и побежал к соседке. Начал долбиться: “пожалуйста, позвоните, вызовите скорую, хоть что-нибудь”. Лужа крови на полу. Медики не успели ничего сделать. Меня отправили сразу в детский дом. Там тоже дерьмово было. Есть такое понятие, как дедовщина. Не только в армии. Грызся, кусался. Идиотом последним был. А потом мужик приехал один. Он, по- моему, меценатом был. Сейчас уже не могу сказать точно. У него сын чуть младше был. Но он с сыном не жил. Так, его капитал. Он приезжал смотреть на воспитанников детского дома. А я уже взрослый, мне уже вот вот скоро поступать. Он такой смотрит на меня и говорит: “ну ты же вот умный пацан. Всего же добьёшься. Только не кусайся. По другому надо. Людям нравится, когда все рядом красивые, приятные. По другому надо – с мозгами, а не с тупостью”. Я поступил, учился, женился, чтобы все правильно, а не через одно место. Как у меня в семье было. Да вот… – Арс раскинул руки. – Я хорошо учился, дерзким был. Препод помог с трудоустройством. Натерпелись конечно со мной до фига чего ребята. Но я потихоньку стал выползать и к дридцати годам у меня уже была своя практика. Но не было ни семьи, ни детей, ничего.

Арс хлопнул себя снова по карманам.

– Так что, Олеся, мне ни жалость твоя не нужна, ни сочувствие, ни сопереживание. Мне не нужно твоё понимание. Мне нужна ты и мой ребёнок. Любовь оставь нарциссам и насильникам. А я с тобой честен.

Он резко развернулся ко мне и приблизился, заставил поднять лицо. Увидел слезы на глазах. Я не знала, что говорить. Я не знала, как себя с ним вести.

А бабы такие глупые создания. У нас в геноме зашито жалеть.

Арс покачал головой.