Развод в 43. Не прощу и буду счастлива (СИ), стр. 39

— Да.

— Вы согласны с условиями…

— Согласен со всеми условиями. Где поставить подпись?

Я роняю автографы, не вчитываясь.

Мне плевать на проценты, на оговорки.

Пусть заберет все.

Это не жест отчаяния — это попытка заполнить долг.

Не ей, а себе. Чтобы смотреть в зеркало и не отводить глаз.

Потом — банк. Перевожу все накопления.

Цифра на экране кажется абстрактной. Это не деньги. Это годы жизни, стресса, амбиций.

Я нажимаю «подтвердить».

На ее счет падает вся моя финансовая история.

Теперь у нее — свобода. У меня — пустой счет и странное, щемящее чувство легкости, как после сложной операции.

Возвращаюсь в пустую квартиру. Мамы нет дома, и это к лучшему.

Тишина давит. На почту уже пришел оффер.

Я открываю его. Зарплата, бонусы, опцион, служебное жилье в Москве… Шикарно. Идеально. Спасение. На экране компьютера — билет в новую жизнь.

В телефоне вибрирует сообщение.

От нее.

Сердце падает в пятки, потом взлетает в горло.

«Спасибо за деньги. Они пойдут на Максима. На его учебу».

Коротко. Сухо. Деловито.

Ни единого намека на эмоцию.

Не «зачем?», не «это слишком».

Просто — констатация. Принятие дара как должного. Меня будто окатывают ледяной водой. Я думал… Что я думал? Что она расплачется? Позвонит? Это такая жалкая иллюзия, что меня воротит от самого себя.

Иду в магазин. Покупаю бутылку дорогого виски. Ставлю ее на стол напротив распечатанного офера. Два пути. Бутылка — это путь в никуда, в забвение, в петлю жалости к себе. Офер — путь в блестящее, одинокое будущее.

Сижу и смотрю на них.

Напряжение внутри нарастает, клубится, ищет выхода.

Рука тянется к бутылке. Пальцы обхватывают холодное стекло.

Так просто.

Открутить. Налить. Выключиться.

Я резко отодвигаю бутылку. Она с глухим стуком съезжает по столу. Нет. Не сегодня. Не так.

Вместо этого я вскакиваю, хватаю ключи и вылетаю на улицу.

Мне нужно ее видеть. Сейчас. Не просто для разговора. Для… свидетельства. Чтобы увидеть ее глаза, когда я скажу о своем решении.

Мчу, как одержимый туда, где еще недавно был мой дом. Стучу в ее дверь. Стучу не как раньше — властно, а нервно, отрывисто.

Она открывает не сразу. Потом щелчок замка. Она в леггинсах и просторной футболке, без макияжа. Выглядит… выглядит офигенно.

— Володя? — в ее голосе удивление и легкая настороженность.

Никакого страха. Уже никакого.

— Можно? На минуту.

Она молча отступает, пропуская меня в прихожую. Не предлагает пройти дальше. Мы стоим, как два чужих человека.

— Мне… Мне предложили работу. В Москве. Хорошую. Руководящую. Но… нужно переезжать, — выпаливаю я, следя за ее лицом.

Ничего. Ни вспышки в глазах, ни гнева, ни боли.

Только ее спокойная, глубокая усталость.

— Поздравляю, — говорит она ровно.

— Я… Я думаю принять. И уехать, — продолжаю я, вгрызаясь взглядом в ее лицо, ища хоть трещину, хоть отсвет чего-то.

И — вот оно.

Она чуть вздрагивает. Не телом, а веками. Ее взгляд на секунду уплывает в сторону, потом возвращается ко мне. Это мгновенное замешательство. Неравнодушие? Нет, слишком сильно. Но… растерянность. Значит, мое возможное исчезновение — все еще событие для нее. Не радостное и не грустное — но событие. В моей груди вспыхивает крошечный, трепещущий огонек надежды.

Молчит.

— Делай как считаешь нужным, Володя, — ее голос возвращает меня в реальность.

Реальность, в которой я для нее уже почти окончательно чужой человек.

Огонек хлопает, как на сильном ветру и вот-вот потухнет.

— Прощай, — бросаю я в пространство и разворачиваюсь к выходу.

Она не отвечает.

Я выхожу на лестничную площадку, и дверь за мной тихо закрывается.

Не захлопывается. Закрывается.

Спускаюсь по лестнице, этот огонек надежды внутри гаснет, оставляя пепелище.

Я дохожу до своей машины, уже почти смирившись.

— Пап!

Резкий, молодой голос Максима разрезает тишину двора. Я оборачиваюсь.

Он стоит в нескольких метрах, в куртке нараспашку, дышит тяжело, будто бежал.

Его лицо не читаемо — не гнев, не просьба. Нечто твердое, решительное.

Он делает шаг ко мне.

— Пап, — повторяет он, и в его голосе слышится не детская требовательность, а что-то взрослое, не терпящее возражений. — Подожди. Нам нужно поговорить.

Глава 55

Владимир

— Привет, сынок, — протягиваю руку.

Вижу мелькнувшее замешательство в глазах сына. Сердце сжимается, но он все-таки отвечает на рукопожатие.

— Ты говорил с мамой?

Киваю:

— Угу.

Если это можно назвать разговором.

— И… как вы?

Как мы? Этот вопрос тяжелой плитой лежит на душе. Как мы… да никак. Кажется, она просто стерла меня из жизни.

Пожимаю плечами:

— Знаешь, сынок, мама очень… обижена на меня. Ей нужно время, и поэтому между нами все непросто.

Максим засовывает руки в карманы и хмурится.

Деловито так, по-взрослому.

Когда успел так вырасти?

— Пап, к маме тут какой-то тип подкатывает. На черном майбахе.

Ощущение будто сердце останавливается

— Что? — переспрашиваю.

В ушах звенит, и это точно не к богатству.

Я просто в растерянности.

— Угу, — Максим повторяет меня непроизвольно. — Вообще-то я знаю его — это отец одного из тех козлов из школы.

— Каких козлов? — продолжаю тупить, а сердце разгоняется все быстрее.

— Ну, помнишь, ты еще разобрался? — нехотя объясняет Максим. — Не знаю, пап, что ты делать будешь, но…

А теперь он превращается из взрослого парня снова в обиженного, напуганного ребенка.

— Я разберусь, сын.

Он вскидывает голову и смотрит на меня.

В глазах — недоверие и… надежда.

— Ну, не знаю.

— Давай присядем, сынок, — обнимаю его за плечи и тяну к лавочке возле подъезда.

— Как у тебя с этими… козлами?

Он молчит. Ковыряет истрепанным кроссовком асфальт.

— Как с девочкой этой…

Твою мать, как ее зовут? Давай, Вован, напрягай мозги, ты знаешь — надо просто вспомнить.

Вика, Алена? Юля! Точно!

— С Юлей.

Максим быстро поворачивается ко мне и тут же опять опускает голову. Вздыхает.

— Поссорились?

— Да нет, — нехотя отвечает Максим. — Просто она упрямая. Не слушает меня.

Молчу. Жду пока он сам начнет.

Прохладный воздух обжигает легкие. Испарина на лбу — холодит.

В жизни у меня все рушится, утекает словно песок сквозь пальцев, а я…

Мне сейчас хорошо сидеть на этой лавочке рядом с сыном и разговаривать.

Давно мы так не говорили.

Если вообще говорили когда-то…

— Хочет бросать школу после девятого. Курсы какие-то себе втемяшила в голову и слушать ничего не хочет.

Качаю головой.

— А ты что?

— А я говорю, что надо доучиться, потом институт — профессия нужна, а не ее глупости. Только время потеряет.

Невольно усмехаюсь — сколько в нем прагматизма.

Хорошо он не замечает этого и продолжает усиленно ковырять твердый асфальт.

— Я ведь прав, пап? Правильно же говорю?

Поднимаю лицо к небу. Плотные, тяжелые, они будто бы едва плывут по небу и вот-вот сыпанут снегом.

— Ты не замерз?

Качает головой.

— Ты говоришь правильно, но и ее тебе надо слушать. Не всякому человеку стоит идти проторенным путем, понимаешь?

Смотрит на меня — не понимает еще.

— Ты пойми, сынок, женщину поддерживать нужно. Ты для нее — как стена, за которой и спрятаться можно, и опереться. Ты только не придави ее.

С сыном о таких вещах говорить непросто и просто одновременно.

Хочется передать мудрость свою, да есть ли она у меня? Опыт хотя бы, мысли.

— Не знаю, поймешь ли ты меня сейчас. Я пытаюсь донести: не будь тем, кого еще ей нужно преодолевать — их и так в жизни достаточно и встретятся такие люди еще не раз. А будь тем, благодаря кому она сможет все преодолеть. Расцвести…