Отмороженный (СИ), стр. 37
Маэстро смотрел, не двигаясь.
Мороз усадил дочь в машину, захлопнул дверь, сам сел за руль, и через несколько секунд они уехали.
Я нажал кнопку блокировки пассажирской двери. Замок щёлкнул, и Полина это услышала. Повернулась ко мне всем корпусом, сразу было видно, как губы дрожат от обиды, которую она копила уже несколько лет.
Самых страшных и тяжелых лет.
— Уму непостижимо. Я глазам не верю. Тебя годами нет, а потом ты вдруг выскакиваешь чёрт знает откуда, тащишь меня насильно в эту тачку и везёшь куда-то, рассказываешь, что мне срочно надо уехать. Ты в своём уме, отец?
Я вёл машину и на неё не смотрел. Держал дорогу, сжимал руль.
— Я тебе ещё раз говорю, — сказал я. — Маньяк, который вырвался на свободу, может на тебя выйти. Тебе надо уехать из города. И сидеть тихо. Никуда не лезть. В соцсети не заходить. Дай сюда телефон.
— У меня и так батарейка села, — прошипела Полина.
— Дай, говорю, телефон.
— Не дам. И куда мы вообще едем?
— Увидишь, — буркнул я.
Она отвернулась к окну, посидела так пару секунд, потом опять вскинулась:
— Это всё твоя паранойя.
— Может, и так. А может, и нет, — сказал я. — Ты лучше скажи, к тебе в последнее время никто странный не подходил? Может, заговорил кто-то? Крутился рядом? Видела кого-нибудь?
Полина фыркнула.
— Я что, по-твоему, дура? С первым встречным буду общаться? Нет, конечно. У меня круг общения свой. И очень узкий.
— Настолько узкий, что уже редеет, — сказал я.
Она резко повернула ко мне голову.
— Что ты имеешь в виду?
— Я знаю, что Чижова пропала, — сказал я. — И, возможно, это дело рук…
Слово споткнулось в горле. Я всё-таки выдавил его:
— … Маэстро.
— Что? — она сразу напряглась. — Что ты такое говоришь? Хочешь сказать, что её убили?
— Она тебе сообщение прислала, что с хахалем в Сочи укатила. Так? Только ты же сама в это не веришь. Вот и я не верю.
Полина сразу стихла. Поджала губы и уставилась вперёд. Я вывел машину на шоссе, за город. Асфальт пошёл шире, мотор задышал свободнее, и в салоне на секунду стало тихо. Тяжёлая такая тишина. Каждому было о чём подумать.
И тут с заднего сиденья раздался голос:
— Я извиняюсь, Илья Фёдорович, а мы куда едем?
Полина подскочила так, будто ей за шиворот льда насыпали, и резко обернулась.
— О господи… Ты кто ещё?
Я даже головы не повернул.
— Знакомься, — сказал я. — Это мой коллега, следователь Валентин Щупин. Он будет тебя охранять.
— Что⁈
Это уже воскликнули оба сразу. И Щупин, и Полина.
Глава 15
— Ну вот, — широко махнул я налево в опущенное стекло, — озеро. А вот, — махнул направо, — лес. Красота, а?
Машина въехала в деревню, и в открытые окна потянуло таким благоуханьем, что хоть лопатой в багажник накладывай и с собой в город увози. Сырая после ночного дождя трава, прогретая земля и дымок от баньки. И ещё что-то цветочное, луговое, чего в городе не бывает по определению. Я с удовольствием вдохнул полной грудью, даже глаза на секунду прикрыл.
И недавно, вроде бы, уехал, а будто сотня лет прошла.
— Я что, буду здесь жить? И это ты считаешь жизнью? — прошипела Полина, озираясь по сторонам, будто её везли на каторгу.
— Ну почему жить, — повёл я плечом, выкручивая руль на повороте, где колея разбежалась двумя грязными ручьями. — Не жить, а наслаждаться.
— Ай! — она хлопнула себя по щеке. — Комар! Зараза! Вот и всё наслаждение, спасибо!
Я подъехал к дому Михалыча. Тот сидел на лавке у калитки и курил гнутую самокрутку, зажав её намертво в жёлтых от табака пальцах. С особенной философской вальяжностью, привалившись к забору, он снисходительно взирал на бренный мир. На коленях у соседа лежала газета, но, судя по тому, как она была сложена, он её не читал, а просто рвал для самокруток.
Я вылез из машины и сразу спросил главное:
— Михалыч, где Манька?
— И тебе доброго дня, — скривился старик, выпуская дым в бороду. — Здрасьте-пожалста, приехал — ни «как живёшь», ни «что нового»… Эх, город людей портит.
— Не ворчи. Манька где?
— Эвон, на задах травку щиплет. Надеюсь, ты не забрать её приехал. Мы с ней как-то спелись. Я ей репу посадил, она мне молочко. Консенсус, как грица.
— Не заберу, попроведать. Да вот ещё дочь свою привёз на побывку. В моём доме поживёт. Только ты пригляди за ней. По-соседски, так сказать.
Полина вылезла из машины, одёрнула футболку и тут же сморщила нос, увидев через улицу навозную кучу.
Следом выбрался Щупин, немного бледный и помятый после долгой дороги по ухабам. Чуток укачало парня.
Послышался цокоток копыт, который радостно отозвался в моей груди. Этот топот я узнаю из тысячи. Манька, услышав мой голос, прискакала из-за дома и ткнулась мордой в ногу, заластилась, как щенок, даже глаза прикрыла от блаженства, пока я чесал ей за ушами.
— Ой, какая прелесть! — воскликнула Полина, и голос у неё вдруг стал таким, каким я его помнил, когда ей было лет пять и она тащила меня за руку к витрине с плюшевыми зайцами. — Из всего здешнего это самое милое и, наверное, единственное нормальное, что здесь есть.
Она потянулась погладить козу, но Манька тут же наклонила рогатую башку и тряхнула ею, мол, чужих не признаю, если что, и боднуть могу. Полина отдёрнула руку.
— Фу, какая злая, — надулась дочь.
— Гляди ж ты… В хозяина, — хмыкнул Михалыч. — В прошлого.
Он подошёл, и мы, наконец, крепко пожали друг другу руки. Ладонь шершавая, как наждак, и от Михалыча несло за версту смолой и бензином, видно, опять что-то мастерил в своём сарае.
— На побывку, значит? — сощурился старик, удивительным образом пуская папиросный дым прямо себе в глаз, посмотрел на Полину пристально, склонил голову набок, будто так ему будет лучше видно.
— Дочка твоя, значит, — проговорил он. — Ну, на тебя похожа чем-то. Внутренне. А внешне, конечно, пигалица. Ничего, вырастет ещё.
— Не хочу я расти, — огрызнулась Полина. — И так нормально.
— А енто кто? — Михалыч ткнул заскорузлым пальцем в Щупина, который переминался чуть поодаль, стараясь не ступить начищенными туфлями в коровью лепёшку. — Жених, что ли, ейный?
— Вот еще! — возмутилась Полина. — Никакой он мне не жених. Сейчас так и не говорят.
Дед закивал:
— Тю-у. Не подходит он ей. У твоей-то, сразу видать, есть внутри твердынька, стержёнек. А этот квёлый какой-то, тютя. Учитель, что ли?
— Следователь, — с вызовом и чуть выкатив грудь, проговорил Щупин. — Старший следователь по особо важным делам Следственного комитета.
— Ох, борона кривая, ржавый плуг, — удивился Михалыч, окинув молодого взглядом с ног до головы, как раньше осматривал скотину на ярмарке. — Это таких малахольных теперь в мильтоны берут?
— Ладно, не донимай парнягу, — сказал я. — Ему тоже здесь жить-куковать. И за ним тоже присматривай, а то сгинет с непривычки.
— Как это — мне тоже здесь жить? — возмутился Щупин.
— Как это он здесь тоже будет жить? — возмутилась следом Полина.
— Очень просто, и это не обсуждается, — заявил я и кивнул молодому. — Отойдем, Валентин.
Мы отошли в сторонку, чтобы никто не слышал, и я начал инструктаж:
— Следи, чтобы она никуда не сбежала. Чтобы в телефон не лезла, в интернет не выходила. Я-то телефон у нее заберу, но может же и другой надыбать. Или у тебя отожмет. Я ее знаю. Короче, Маэстро может вычислить её по цифровому следу. Усёк?
— Но я… я следователь, а не какая-то силовая поддержка. Я работаю с бумагами, с документами. Я — процессуально независимое лицо и не могу, да и не умею, как постовой или охранник…
В голосе его то и дело проскальзывало пренебрежение. Ну, значит, полезно будет гонор-то сбить.
— Учиться никогда не поздно. Я верю в тебя, Валя, — я похлопал его по плечу. Сильно так похлопал. Он даже чуть подсел в коленях и поморщился. — Сейчас так надо, поверь. Никто не должен знать, где Полина. Вообще никто. Ни генерал, ни Седой, ни твоя мамка. Ты один и она. Справишься.