Томский телеграфист, стр. 5

Лебедев был категорически против эксов, так сокращённо называли в группе РСДРП экспроприации. Совестливый от рождения, он с брезгливостью относился к любым методам, оскорбляющим чистое дело подготовки к великой революции. Неприятно ему было и то, что в консервативной «Сибирской правде» подпольщиков прямо именовали криминальным элементом, упоминая почти что в поощрительном тоне, как недавно на Белом озере кузнецы стали избивать агитаторов, призывающих к всеобщей забастовке, а некоторые томские торговцы в ответ на угрозы разбить магазины и отнять товары, если не будет закрыта на день торговля, сами вызвали жандармов. Одного студента кузнецы, не желающие терять заработка ради стачки, избили так сильно, что он с трудом пришёл в себя, а на члена РСДРП присяжного поверенного Преловского, пытавшегося склонить к забастовке приказчиков, по их доносу завели в Жандармском Управлении дело о «преступной агитации». Лебедев ощущал оскорблённым газетными писаками лично себя. А ставший недавно комитетчиком Гаев считал такую «работу в массах» всё равно нужной и охотно отредактировал очередную листовку: «Все как один бросайте работу, смело высыпайте на улицу. Вооружайтесь! Царская полиция должна побежать перед вами». В Томске на Болоте – Болотом звали издавна несколько соседних городских околотков – активно работала подпольная типография. Правда, к экспроприациям Гаев тоже относился с осторожностью, считая, что они возможны только при крайней необходимости. Такая необходимость назрела в июне 1905 года.

– Дружинникам Обской группы нужно вооружиться, – сказал он Лебедеву, – они уже вернулись в Томск.

– Представляю, какой шум поднимется, если всё пройдёт успешно. Городишко маленький: одна кустарщина… После Барнаула, куда приезжают на службу горные чиновники из Санкт-Петербурга, да и после университетского Томска, Новониколаевск мне кажется невзрачным. Почему именно здесь прошла железная дорога, откровенно говоря, не понимаю.

– Говорят, кто-то из правительства назвал Новониколаевск будущим российского могущества.

– По Ломоносову, наверное… Он нечто подобное изрекал. – Лебедев хмуро глянул куда-то вдаль. – А величественный мост через Обь проектировал инженер-писатель – похоже, в его фантазию тоже поверили.

– Настоящие писатели – провидцы. Лермонтов предсказывал, что царская корона упадёт.

– Всё идёт к тому.

– Но шум-то в городишке вряд ли будет. Затонут слухи.

– Участники намечены?

– Группа активистов. Руководит Гранитов.

– А кто разработал план?

– Всем комитетом решали.

– Обской группе нужны хорошие агитаторы.

– Планируем в ближайшее время внедрить в самую гущу пролетариата станции Обь Михаила Кота для агитации среди железнодорожных рабочих. Хороший парень, толковый, быстрый. В технике понимает. И удачливый. Он зажигательно говорит и пожертвует своей томской должностью телеграфиста ради общего дела. Партии нужно, чтобы агитация шла изнутри. Рабочие с подозрением относятся к призывам со стороны. Михаил, возможно, будет участвовать в операции со складом, намеченной на следующий воскресный день.

– Он-то, возможно, и хороший, да вот группу активистов-анархистов я бы разогнал – позорят наше дело. Понимаю, что не было денег на покупку литературы, но ведь всегда есть возможность заработать трудом, а не нападать на монопольку.

– И что – удачно?

– Триста рублей и несколько бутылок вина. На литературу и на веселье хватило. Только дурно это.

– Шпики не пронюхали?

– Вроде нет. Хотя томский Ромашов, конечно, прекрасно понимает, чьих это рук дело.

– Со складом-то посерьёзнее…

Полковник Ромашов, высокий мужчина с живописной сединой на висках, женатый на сестре чиновника Силина, конечно, всё понимал. У Силина в роду насчитывалось несколько поколений духовных, но сам он, к нескрываемому неудовольствию Ромашова, был активным либералом и областником, во всём помогая старику Потанину, выступающему в течение многих лет против колониальных ограничений Сибири. Понимать-то понимал, однако никак не ожидал такой наглости от подпольщиков – напасть на склад полиции Новониколаевска.

– Вот до чего доводит ваша либеральщина, – сказал он Силину за ужином: шурин нередко гостевал в семейном доме сестры Елизаветы. – Пока всё болтовней обходилось, но поскольку теперь бунтовщики оружие воруют, чует моё сердце ждать нужно самого худшего. Вызывающе нахальное преступление – украли прямо со склада полиции.

– Какой ужас, – промолвила Елизавета Павловна. Она, как говорится, была под стать супругу: тоже высокая и видная, правда, на десяток лет его моложе, без искр седины в волосах. У них росла девочка Соня, гимназистка 3‑го класса, сейчас корпевшая в своей детской за уроками.

– А что охрана? – Силин сморщил тонкий нос, ему не понравился запах красной рыбы, поданной горничной. Зелёные листки салата, короткие стрелки лука и кружево укропа заманчиво обрамляли красные язычки, в середине которых желтел ровным ободком кружок лимона. Однако неприятный запашок от привлекательности блюда отпугивал.

– Охрана или проспала…

– Рыба, Андрей Петрович, с душком.

– Или продалась, – сердито сказал Ромашов, – как не услыхать, что ломают стену?

– Разбойники! – воскликнула Елизавета Павловна и покраснела. В ранней юности ей нравился один студент, позднее оправленный на каторгу за неудачное покушение на важное лицо одного из российских городов, о чем громко кричали тогда все газеты.

– М-да, мёртвый очнётся.

– Вот именно! – Полковник подцепил на вилку кусок рыбы и, понюхав, положил на тарелку. – И охрана тоже! С душком!

Произошло всё ночью. План был до элементарности прост: взломать стену, выходящую на Барнаульскую улицу, и вынести оружие. Здание еще ранее осторожно обследовали Гранитов вместе с Тигрояном, хорошо разбиравшимся в строительных сооружениях по роду своей прежней деятельности. Стена оказалась старой, потому проломать её проблемы не было, главное, всё сделать максимально тихо.

Хозяйка слышала, как трое её жильцов, крадучись, по одному, выскользнули из дома. Гранитов чертыхнулся, спускаясь по лестнице, запнувшись о сломанную ступеньку, Тигроян оставил после себя запах крепких папирос, Кот уходил последним – по-кошачьи неслышно.

Лев Бартов остался в доме, и вскоре его вороватые шаги стали приближаться к её комнате. Дети спали на двух кроватях у стены, младшая обняла старшую, потому в темноте при неверном свете глядевшей в окно луны, то выкатывающейся из-за облаков, то вновь прячущейся в них, казалось, что на кровати не две маленькие девочки, а одна коротконогая толстуха. Серёжа, спавший отдельно, громче всех посапывал. Дверь приоткрылась, и Лев, сдерживая горячее дыхание, шагнул к постели хозяйки.

– Красавица, не гони, – прошептал он, – всё для тебя сделаю. Я многое могу.

Чуткий даже во сне Серёжа перестал посапывать и сел на кровати.

– Мама, – позвал он.

– Ребёнок проснулся, – сказала женщина, мягко отталкивая тянущиеся к её полуобнажённой груди мужские руки. – В другой раз.

– А не обманешь?

– Мама! – крикнул Серёжа, разглядев в полумраке мужской силуэт.

– Иди, Лёва. – Хозяйка встала и подошла к сыну. Мальчик тут же успокоенно лёг, положив ладошку под щёку.

Жилец пошёл не к двери, а к постели девочек.

– Здесь-то кто? – спросил, приостановившись и всматриваясь в темноту.

– Не буди, там дочери мои малые спят.

Луна вышла из-за облаков, осветила комнату.

– Тьфу ты, точно девчушки, – тихо засмеялся Лев, – да так сладко в обнимку спят. А я ненароком решил: ты гонишь, так она пригреет.

Хозяйка тоже рассмеялась негромко. Прислушалась.

– Внизу вроде дверь открывают.

Действительно, вернулись жильцы. Кот первым взбежал наверх, ловко перепрыгнув через сломанную ступеньку, сказал вышедшему из комнаты хозяйки Льву:

– Скорее иди, помоги разгрузить подводу. Ночью передадим всё Столяру.

Столяром звали опытного партийца Шамшина, вся семья которого активно работала в подполье группы.