Томский телеграфист, стр. 19

– А тот, что заговорил, выживет?

– Она уверена: выживет. Скоро домой поедет. Он издалека, с Новгорода. Обещает Наде писать, а после войны приехать в Томск. Да кушай, Мишута, для тебя сама пекла. Стефанида поделилась со мной кухаркой, ей теперь без Антония-то дорого, вот её Луша то мне, то ей готовит. Но пироги у неё, Бог не даст соврать, никудышные. Мои вкуснее.

– Подтверждаю! – жуя, пробурчал Мишка.

– Стефаниде сообщили, что дом и земля принадлежали покойному Антонию Михайловичу по праву. Выходит, нужные документы в волостном правлении отыскались, правда, Стефа не хочет почему-то жить в селе, может, ты поговоришь с Шурочкой – ей бы с детишками летом там пожить – разве не благодать?

Мишка вспомнил про Диева.

– Алексей Александрович к вам не наведывался?

– А то как же, наведывался третьего дня. Удивил меня.

– Удивил? – Мишка отложил на тарелку надкушенный пирог.

– Просил для него взять у тебя книгу… как его, забыла… ещё планета такая есть… память стала сильно подводить…

– Маркса?

– Его самого. Только просил на русском либо на французском. По-французски-то я, говорит, разберу, а немецкого вовсе не знаю.

– Тётушка Лебедушка. – Мишку просьба Диева встревожила: помнит муж сестры о статье Толстого и прочей запрещенной литературе, выходит, его затянуло. – Скажи ему, ничего у Мишки такого нет.

– На демонстрации ты его не видал?

– Честно говоря, о нём не думал. Замужнюю теперь Зойку там видел. А его нет.

– Ты, Мишута, к Шурочке забеги, спроси про усадьбу. Дом тёплый, могла бы Шура и зимой с детьми там пожить, с ними бы играл внучек Стефы, сынок Никодима. Отдохнул бы наш Алёша Александрович, ведь заедает Шура его своим задиристым норовом. Церковь в селе старая, добрая, в честь Сошествия Святого Духа на Апостолов.

Диева дома не оказалось. И это удивило Мишку. Он бегло изложил сестре всё, что предлагала Олимпиада Акинфиевна. Жить в деревне зимой? Шурочка не обрадовалась предложенному, а рассердилась.

– Я что, нужна в качестве сторожа?! Сбрендили старухи! А Диева куда? Он же служит.

– Не он ли идёт? – спросил Мишка, услыхав, что открывается входная дверь.

– А кому еще приходить? Он.

Диев, несмотря на мороз, был бледен. Остановился посередине небольшой гостиной, освещённой зимним солнцем, потёр ледяные ладони, подул на пальцы и подал руку Мишке.

– Приветствую.

– Вы… – Мишка решил огорошить его сразу. – Зря просите Маркса, у меня нет. И вообще лучше бы вы забыли и про статью Толстого…

– Никак не могу. – Диев улыбнулся и через зрачки его прошли два световых луча. – Толстой меня, понимаете ли, Миша, окрылил. Жил я тихо, видел несправедливость, но сомневался: то ли я вижу, не лжёт ли мне моё зрение, и, коли не лжёт, что, могу я, титулярная букашка, о том рассказать? И есть ли смысл в моих словах, если я ничто не смогу изменить? А тут великан те же картины, что меня порой покоя лишали, увидел и всему российскому миру их показал, несправедливость вывел на свет божий: смотрите, люди и поднимайтесь над вашей униженностью. И я поднялся над моим жалким местом под солнцем, и смысл своей жизни узрел: справедливость достижима – а значит, стоит побороться за нее.

– Не тебе бороться, воробей, – усмехнулась Шурочка.

– Из таких, как я, воробьев состояла сегодняшняя демонстрация. Нас много. И мы вместе – сила.

– Вы присутствовали? – спросил Мишка, уже понимая: Диев на демонстрации был.

– Присутствовал.

– И что в городе сейчас?

– Город точно мёртв. Но это снаружи, а внутри клокочет подземный океан.

К полуночи, скрывая алые следы, пошёл снег.

– Снег всегда мне напоминает покров памяти, – задумчиво сказал поручик Бахерев. – Вот и сейчас: скроет всё, что мы с вами пережили сегодня.

– Я чувствую себя так, точно сам был ранен. – Ромашов глядел на поручика, но вряд ли его видел, весь обратившись в слух. – Докладывайте: что уже известно.

– Убит один из демонстрантов – студент Иосиф Кононов, нёсший знамя. Прискорбно, что случайной жертвой стал тринадцатилетний мальчик Елизаров Илья. Ранены 23 демонстранта, среди них учитель гимназии Попов и доктор Залманов…

– Вот она – русская интеллигенция, превозносимая братом моей Лизы!

– Задержано сто семнадцать человек. Среди полиции тоже есть жертвы. Ранен городовой, причем тяжело, врач не надеется, что он выживет, у городового – девять детей…

– Плохо.

Каждое слово, произнесённое поручиком, отдавалась больным звуком в сердце Ромашова. Он глянул в окно, и детские лица скорбно глянули на него из морозной мглы. Ромашову привиделось среди них знакомое по фотографиям лицо цесаревича Алексея.

– Вы тоже видите их, поручик?

– Не понял, о ком вы?

– Я? Продолжайте.

– В феврале прибывает в Томск статский советник и камергер Азанчевский-Азанчеев, он был харьковским губернатором.

– И что?

– Надеюсь, наведёт порядок.

– Порядка уже не будет, прибудь хоть сам…

Полковник поднялся с кресла, бросил взгляд в окно: лица исчезли.

– …хоть сам Господь Бог. Озверевшая толпа распнёт его вторично. Затягивают Россию в чёрную воронку. Мы с вами, поручик, несмотря на скорбь, обязаны стать беспощадными к разжигателям смуты. Того требуют наша честь и наша любовь к Отечеству. Я слышал, вы уклонились от вступления в недавно возникший Русский кружок. Вступайте срочно! Мы все должны сейчас объединиться, спасая империю.

Глава пятнадцатая

Новый квартирант

Ноябрь 1905 года. Ново-Николаевск

По рекомендации партийного комитета к Обской группе присоединился Юзек Кацинский, внук участника польского восстания 1863 года, сосланного в Томск. Планировалось ввести Юзека в боевую дружину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.