Томский телеграфист, стр. 13

– Не прост-то, не прост. – Лебедев сморщил крупный нос, и лицо его приняло брезгливое выражение. – Да болтлив. Пьяный – конспирации враг.

Глава десятая

Зоя

Май 1904 года. Томск

Вдова Еремеева билась в истерике. Возле неё сидел молодой врач Борис Евсеевич Залманов, голубоглазый полноватый шатен в очках. Будучи студентом, состоял он фельдшером при покойном докторе Еремееве.

Залманов молча смотрел на мечущуюся по комнате вдову, про себя рассуждая, что ливень женских чувств умнее переждать.

– Она вступила в их поганую партию! – кричала Еремеева, обливаясь слезами. – И в первый же день попалась полиции! Это же катастрофа! Позор! Гибель всех моих надежд! Мы были приглашены на именины к брату супруги поручика Бахерева, а Зое вручили на завтра… как это… повестку… на допрос! И мерзкая бумага подписана как раз поручиком Бахеревым! Мне остаётся только умереть от позора!

«Пожалуй, вдова в самом деле скончалась бы прямо сейчас, – с иронией подумал Залманов, – признайся я ей, что состою в томской организации РСДРП и к тому же являюсь кандидатом в члены руководящего комитета».

– Вы должны мне помочь ради памяти моего супруга! Нужно вырвать Зою из клещей этой гнусной организации! Партия называет себя пролетарской, моей девочке там не место!

«Пожалуй, ливень стихает», – мысленно отметил Залманов. Он поправил круглые очки, постоянно съезжавшие с переносицы, и сказал:

– Многоуважаемая Аполлинария Андреевна, я сделаю всё, что смогу, для вашей Зои. Мне нужно поговорить с ней лично, желательно, чтобы вы отсутствовали, иначе девушка не раскроется передо мной и не поверит моим увещеваниям. Хорошо бы устроить нашу встречу завтра вечером, после её допроса в полиции. Зоя будет, конечно, растеряна, возможно, испугана, и легче будет внушить ей верное направление мыслей

– Понимаю, Борис Евсеевич. – Вдова упала в кресло, отчего сиденье жалобно пискнуло, словно в его цветочках таилась мышь. – Я всё сделаю, как вы просите. Приходите завтра, часам к восьми вечера. Я навещу родственницу, а горничную Дусю, она у нас пятый год, чудесная и покладистая девушка, наполовину казашка, заранее отпущу, пусть отдохнёт.

– Вы уверены, что Зоя останется дома?

– Уверена. У её кавалера то ли перелом, то ли вывих ноги. Зоя сама мне об этом сказала. Третий день она об этом паршивом Мишке Гаврилове тоскует, я всё замечаю, что с моей девочкой происходит. Он-то её и заразил вирусом революции.

– А не отправится ли Зоя его навещать как раз после допроса?

– Он живёт где-то у своей тётки, родственницы покойного протоиерея Антония Диева. Его сын, отец Никодим, мой духовник. – Еремеева снова заплакала. – Мишка только записочки шлёт Зое, но не зовёт. Возможно, таится от родни, что член вредоносной партии и девушку туда вовлёк. Такие приличные люди, а он…

– Я слышал краем уха, что Никодим Диев состоит в недавно возникшем Русском кружке, – осторожно заметил Залманов, снова поправляя сползшие с переносицы очки.

– Вы его, наверное, спутали с иереем Никифором, настоятелем Свято-Троицкой церкви.

– Может быть. – Залманов поднялся, посчитав, что пора завершать благотворительный визит – дань памяти доктору Еремееву. – Мне пора.

– Значит, завтра вечером вы придёте?

– Конечно.

– Я надеюсь, Борис Евсеич, только на вас!

– Что ж ваш духовник не повлиял на этого… на Михаила Гаврилова? – спросил Залманов и торопливо покинул гостиную.

Он потрепал по щеке сочную горничную Дусю, открывавшую ему входную дверь и сверкнувшую игриво белыми зубками. Дуся помнила отдающие болотной тиной поцелуи старого доктора Еремеева и считала добрую барыню глупой, прощавшей измены мужу, думающей только о дочери. Получая жалованье, Дуся, сладко улыбаясь, произносила пару дежурных благодарных слов, а мысленно желала: «Сдохни!» – мечтая, что после смерти барыни сможет тихохонько кое-что из оставшегося от неё прихватить, шальная Зойка и не заметит. «Уж больно мне их шубки нравятся, – признавалась себе горничная, – помрёт Аполлинария, надо будет успеть забрать». Сходила Дуся как-то к цыганке и оговорила Еремееву: жадная да злая. Цыганка пообещала «сделать ей на смерть». Дуся заплатила серебряной ложечкой: собирая кухонный мусор, – ей пришлось теперь и кухарить, поскольку вдова стала ограниченной в средствах и оставила из прислуги одну Дусю, – сбрасывала в мусор очередную серебряную ложечку, вроде как по рассеянности, а потом незаметно вынимала и припрятывала. Еремеева ничего не замечала. Помогая застегнуть пуговицы на спине нового платья Зое, Дуся нахваливала её красоту, хотя, обсуждая хозяйскую дочку со знакомой прислугой из других домов, иначе чем худой оглоблей Зою не звала. Голубоглазый доктор Дусе понравился. У этого поцелуи, наверно, не тиной пахнут, а дорогим вином.

– Дуся! – крикнула Еремеева. – Если принесут Зое записку, не отдавай ей, отдай мне прямо в руки!

– Не в ноги же отдавать, – хмыкнула горничная. – И тут же ответила: – Как прикажете!

Однако записок больше не приносили. Разомлевший от покоя Мишка валялся на диване у тётки Лебёдки, радуясь невольному отдыху от работы и вкусной еде. Суетливая Олимпиада пекла, варила, жарила – только, чтобы её дорогой Мишута был доволен. Отдыхал он и от затянувшегося романа с Зоей. Её партийный пафос, сразу откликнувшийся первым арестом, отдавал театральной ролью. Он и сам был нечужд актёрства, пересмотрел все спектакли театра Королёва, но отражение собственной способности к мимикрии в девушке ему не нравилось, к тому же у неё получалось всё как-то неестественно, слишком демонстративно, без той внутренней затаённости, какая и выказывает в актёре настоящий талант. Нет, идти в артисты Мишка не хотел, слышал, как заезжий режиссёр орал на свою труппу. К тому же ему нравился телеграф: интересно, современно, живо – как работника Мишку уже ценили. Ему удалось открутиться от отправки в Новониколаевск: сослался на семейные проблемы. Правда, Гаев выговорил ему, что у большевика семья на последнем месте, а на первом – революционная борьба. Но устным выговором и ограничился.

– Поедешь всё равно, позже, – сказал спокойно, – вынесу на комитет решение, что отправляем в город на Оби вместо тебя другого. Думаю, ни Броннер, ни Преловский, ни другие комитетчики против не будут. Всё ж таки сами предложили и утвердили мою кандидатуру.

– Вы бы провели с Зоей Еремеевой беседу, – попросил Мишка, – поучили конспирации. В группу-то вы её взяли, а с партийной дисциплиной не ознакомили.

– Принял к сведению. – Гаев кивнул.

Вечером Зоя, наслаждаясь тишиной опустевшего дома, лежала на постели, листая роман Евгении Тур – любимой писательницы матери. Допрос в участке восприняла она как приключение: ей даже понравилось внимание, с каким её расспрашивал усатый поручик Бахерев. Иногда, оторвавшись от очередной страницы, она вставала, шла к трюмо и вглядывалась в своё отражение. Можно ли её назвать красивой? Грудь маловата, ключицы остры, правда, шея длинная ровная… Голова небольшая, нос с легкой горбинкой, совсем незаметной… Подбородок тоже небольшой, изящно очерченный… Пухлые губы, их бы сделать чуть поменьше и поуже…

На дверной звонок она сначала выходить не хотела. Если бы Мишка! Вот бы сладко провели время в пустой квартире! Наверное, Дуська вернулась. И чего фефёле не отдыхается?

Всё-таки пересилила нежелание – открыла. Вошел, не ожидая приглашения, доктор Борис Евсеевич Залманов. Зоя знала его: папин ученик.

– Чаю не предложите? – спросил, снимая пальто. – Май у нас, в Сибири, порой внезапным снежком порадует. Замёрз немного. Ваша матушка дома? Она изволила просить её проконсультировать.

– Вы зря сняли пальто, маман отсутствует, а я на здоровье не жалуюсь. – Отражательная по натуре Зоя и сейчас всего лишь отражала своим невежливым обращением бесцеремонность гостя.

– Мне придётся её подождать. – Он прошел в гостиную и уселся к столу. – Всё ж таки не откажите приказать подать чашку горячего чая.