Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 9

— Доктор Ким, — он стал говорить ещё тише. — Ваш пациент умирает, и Алексей Петрович Зуев очень хочет знать причину. Если вы не поможете мне сейчас, я вернусь с ордером. И тогда я буду задавать вопросы не в вашем кабинете, а в участке.

На этой доброй ноте он повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. А я стоял и смотрел ему вслед. Сердце стучало неровно, перебоями, и интерфейс радостно показывал мне: пульс 102, давление 140 на 95, уровень кортизола повышен.

«Спасибо, система. Очень информативно».

Когда внутри всё успокоилось, я медленно и молча вернул кресло на место. Посидел ещё с минуту и повернулся к двери, прикидывая, закрывать или нет. В тот же миг на столе завибрировал телефон.

Подошёл, посмотрел на уведомление от Димы, которое гласило:

«Звони. СРОЧНО».

Даже не «позвони», а «звони». Без вопросительного знака, без «если можешь». Точка. Дима использует точки, когда по-настоящему напуган. Обычно он пишет, как подросток: куча восклицательных знаков, смайлики, голосовые на две минуты. А тут — три слова и точка.

Только вот звонить я не стал, вместо этого вышел из кабинета и направился к лестнице. Не стал идти к лифту, ибо это было потерей драгоценных двадцати секунд, а также был шанс встретить кого-то из персонала.

Уж что-что, а разговаривать с ними я не хотел. Вопросы — потеря времени.

На втором этаже меня перехватила Света. Молодая медсестра из хирургического отделения. Двадцать три года, хрупкая на вид, с огромными глазами и косой, которая всегда выбивалась из-под шапочки. Она была из тех, кто краснел, когда я проходил мимо, и путалась в словах, когда я что-то у неё спрашивал.

Одним словом, я был ей симпатичен.

— Александр Сергеевич! — она буквально выпалила имя-отчество на остатке дыхания. — Я… то есть… мы слышали, что вам стало плохо во время операции…

— Слухи преувеличены, — сухо ответил, не сбавляя шага.

— Но Лиза сказала, что у вас была остановка сердца!

Кто б сомневался, что Лиза не упустит возможности обсудить в курилке мою смерть. Или, что вероятнее, в ординаторской, потому что Лиза не курила. Хотя чему я удивляюсь?

— Лиза преувеличивает, — я свернул за угол.

— Но… — послышалось вслед.

— Света, — я остановился, обернулся. Девушка стояла, прижавшись к углу стены. — Артём Зуев в какой палате?

— Ре… реанимация. Третья палата.

Я пошёл дальше, оставив её стоять с открытым ртом. Возможно, надо было сказать спасибо за информацию.

Реанимация находилась на первом этаже, в самом конце коридора, за двойными дверями с кодовым замком. Я набрал код — дату открытия клиники, потому что Дима считал, что это «символично», — и сразу же направился в третью палату.

Первым, что я услышал у нужной двери, был писк мониторов. Ритмичный, монотонный, как метроном. Только метроном отмеряет время, а эти аппараты — жизнь. Вторым, что я услышал, были голоса, а точнее — ровно два.

Один принадлежал Марине Игоревне, анестезиологу, которая дежурила после операции. Второй — Диме, который говорил быстро, нервно и слишком громко для реанимации.

— Я не понимаю, почему вы мне ничего не сказали! — это был Дима.

— Я говорила, Дмитрий Борисович! Звонила вам три часа назад!

— Я спал!

— Это не моя проблема, Дмитрий Борисович.

Я остановился у двери, не решаясь войти. Через стеклянную вставку видел картину: Дима стоял у постели Артёма, скрестив руки на груди, в том самом бежевом пиджаке, который стоил как две зарплаты старшей медсестры. Марина сидела на стуле рядом с мониторами, спокойная, как танк. Она была из тех людей, которых невозможно выбить из колеи. Землетрясение, ядерная война, конец света: Марина бы просто спросила, нужно ли увеличивать дозу пропофола.

Но, когда всё же я вошёл, оба замолчали и уставились на меня.

— О, — протянул Дима. — Живой.

— Не сказал бы, что ты этому рад, — сухо ответил я.

— Это не радует и не огорчает. Но, чтоб ты знал, Саня, твой пациент умирает, а полиция рыщет по клинике!

Всё таки умирает… ладно, разберёмся.

— Знаю. Ко мне тут заходил один мудак в погонах.

Дима прищурился, затем усмехнулся, мотнул головой и спросил:

— И что он хотел?

— Узнать, что я извлёк из пациента. Или как я мог ему навредить.

— А что ты извлёк?

Ничего. Ну, почти ничего. Просто коснулся чёрного осколка, которого не существовало, получил татуировку на ладони, красный интерфейс в глазах и смертельный диагноз с таймером на тридцать дней. Мелочи.

— Ничего, — сказал я вслух. — Я ничего не доставал и ничего ему не отрывал. И, если у тебя больше нет вопросов, отойди, дай я посмотрю на своего пациента.

Он отступил, и я подошёл к койке.

Артём выглядел почти так же, как и утром: бледный, желтоватый, с кислородной канюлей на носу. Хотя нет, я ошибся.

Он не был бледным, а каким-то серым, что ли… С причудливым оттенком, который я видел только один раз в жизни — у пациента с отравлением серебром. Но серебро здесь ни при чём.

— Когда ухудшилось? — спросил я Марину.

— Первый раз три часа назад. Последний… ну, примерно час назад. Давление упало, сатурация начала плавать. Я сделала экстренный забор крови и отправила в лабораторию.

— Результаты?

— Вот, — она протянула планшет. — Сам посмотри.

Я взял планшет и уставился в экран. Первое, что бросилось в глаза, — гемоглобин. Восемьдесят! Утром было сто тридцать. Значит, он потерял пятьдесят единиц гемоглобина, причём без видимого кровотечения.

Это невозможно. Ну, почти невозможно. Организм не может так быстро разрушить гемоглобин, если только…

— Билирубин? — спросил я.

— Тридцать два.

Норма билирубина была до двадцати одного. Тридцать два — это гемолиз. Причём массивный. Но откуда? Мы проверили совместимость крови перед операцией, всё было чисто. Трансфузия прошла без реакций.

— Тромбоциты?

— Восемьдесят тысяч.

Восемьдесят. При норме от ста пятидесяти до четырёхсот. У Артёма Зуева развилась тромбоцитопения, и я…

Чёрт возьми, у него началось внутреннее кровотечение?

— Марина, — я поднял взгляд, не совсем веря в то, что увидел. Но сказал очевидное: — Это похоже на внутреннее кровотечение.

— Я знаю, — она кивнула. — Но обезвоживания нет, он не потеет, и… да много всего говорит об обратном. Поэтому и позвонила Дмитрию Борисовичу. Не знала, спите вы, Александр Сергеевич, или нет.

Дима за моей спиной завозился, но я его проигнорировал. Вместо этого посмотрел на капельницы: физраствор, анальгетики, антибиотики — стандартный набор после лапаротомии. Ничего лишнего.

А потом я посмотрел на мочу в мочеприёмнике.

Она была тёмной. Не концентрированной, как при обезвоживании, а именно тёмной. Цвета крепкого чая. Или… старой крови.

— Моча тёмная? — спросил я.

— Уже как два часа, — кивнула Марина. — Я думала, что это обезвоживание, но инфузия не помогает.

Гемоглобинурия. Моча цвета крепкого чая при низком гемоглобине и высоком билирубине — классическая триада гемолитического криза. Но причина?

Я отложил планшет и подошёл ближе к Артёму. Присел рядом с койкой, взял его руку за запястье. Кожа была холодной, сухой. Пульс нитевидный, сто двадцать в минуту. Я прижал два пальца к лучевой артерии, пересчитал удары, потом проверил ещё раз — на всякий случай. Но это было не самое страшное.

Самое страшное было то, что я увидел, когда посмотрел на его предплечье.

Вены… Они были… тёмными, как будто по ним текла не кровь, а чернила. Я перевернул его руку, провёл подушечкой пальца вдоль сосудистого пучка — кожа казалась нормальной, а вены под ней — нет. И когда я присмотрелся, то заметил, что тёмные участки расходились от места введения катетера, как ветки дерева. Как трещины на льду. Как…

И тут интерфейс сработал.

Красная надпись вспыхнула прямо над телом Артёма, крупная, пульсирующая, с эффектом, который я мог описать только как «кровоточащий неон».