Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 8

Объект: Морозов Илья Андреевич

Возраст: 34 года

Состояние: легкое волнение

Пульс: 88 уд/мин

Адреналин: умеренный

Ложь: маловероятна

Я моргнул, прогоняя наваждение, и сосредоточился на лице полицейского.

— Покушение? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы его прооперировали, состояние стабильное. Но, прошу прощения, я не понимаю, причём здесь я?

— Во время операции вы извлекли из его тела инородный предмет.

Чего? Этого предмета не существовало! Его никто не видел, кроме меня!

— Какой предмет? — спросил я.

— Вот этого я и хочу узнать, Александр Сергеевич. Понимаете, какое дело… На видео, которое мне дали, я видел, как вы что-то взяли щипцами и уронили. Потом упали сами.

— Мне стало… — только было начал я, но тот перебил меня.

— Пациент после операции пришёл в себя, но его состояние ухудшилось. В два раза. Как будто вы вытащили из него то, что держало на плаву. Я уже опросил всех участников операции, кроме Алексея Соболева. Версии разные. Но все сходятся в одном: вы что-то накосячили и чуть не убили моего… чуть не убили Артемия.

Красный интерфейс тут же замигал перед глазами.

Вам нужно найти и поглотить второй осколок

Срок: 29 дней 17 часов 06 минут

Награда за выполнение: продление срока жизни

Наказание за провал: некроз миокарда

— Я прошу прощения, — протянул я. — Артём Зуев умирает? Почему я об этом слышу от вас? А не от своих⁈

— Понятия не имею, — недовольно протянул мент. — Короче, Александр Сергеевич, у вас большие проблемы. Хирург, который закончил зашивать Артемия, сказал, что его шансы пятьдесят на пятьдесят.

Я округлил глаза, затем нахмурился. В каком это смысле «пятьдесят на пятьдесят»? Он был в предельной норме, когда я…

— Короче, — продолжил он. — Вице-губернатор считает, что пятьдесят — мало. И хочет, чтобы я выяснил, почему его сын умирает.

— Я не…

— Так, ну давай, завязывай якать, — он обошёл меня и сел в кресло, которое не так давно занимал Лёха. — Что вы сделали с сыном Зуева?

Глава 3

Яд

— Что я сделал с сыном Зуева? — переспросил я, и мой голос прозвучал подозрительно спокойно. — Эм… ничего.

Морозов не шевельнулся, хотя по его лицу было видно: ему не понравился мой ответ.

— Доктор Ким. На записи видно, как вы… — о, то мне тыкает, то выкает, — берёте что-то щипцами, также вы говорите об объекте. Ваша рука двигается, и щипцы смыкаются.

— И что⁈

— А потом вы их роняете и падаете. Вопрос: что вы повредили? Почему Артемию стало хуже?

Так, наверное, мне становилось всё понятней, по какой причине этот дознаватель сидит тут… с мордой, как будто это я у него на приёме!

Зуев, видимо, решил, что ухудшение состояния его сына — моя вина. А этот мент зацепился за странность во время операции. Типа это я что-то там сжал или дёрнул, отчего тому стало хуже. Бред! Тем более пацана явно осмотрели, когда начали зашивать!

— Я ничего не повредил.

— Но вы что-то пытались достать и затем упали. Почему?

— У меня началась фибрилляция желудочков. Клиническая смерть, если быть точным. Но я точно никак не мог навредить!

— И всё же?

— Не мог, — сухо повторил я. — Неужели вы полагаете, что хирург, который заканчивал за меня операцию, не осмотрел пациента?

— Я ничего не полагаю. Я задаю вопросы.

Хм, забавно, как быстро человек с корочкой начинает вести себя так, будто он хозяин положения. Ещё и тыкает мне…

Интерфейс всё ещё висел перед глазами, добавляя красное окно с заданием поверх лица полицейского. Очень удобно. Как смотреть фильм с субтитрами, только субтитры угрожают некрозом миокарда.

— Ладно, — я сел на край стола. — Давайте начнём с начала. Кто вам сказал, что я что-то извлёк и навредил пациенту?

— Мне не сказали. Я видел.

Пф. Видел он… да и вообще, с какого хрена Дима позволил тебе посмотреть запись? Но ответа на этот вопрос у меня не было…

Хотя кому я вру? Был! Явно сам Зуев потребовал дать всё, что нужно, и Дмитрий Борисович просто зассал. Фу. Поэтому я решил немного поиграть в дурачка:

— Где вы это видели?

Мой вопрос вызвал у полицейского усмешку. Он чуть подался вперёд, и его глаза сузились.

— Валяете дурака, доктор Ким? — он постучал пальцами по столу. — На записях с камеры в операционной! Ваш учредитель предоставил её по моей просьбе! Добровольно, что важно.

Ну, как я и предполагал. Только не добровольно, а по звонку вице-губернатора, после которого Дима решил отдать записи с камер полиции, чтобы спасти свою задницу. А всё почему? А потому: если сын вице-губернатора помрёт в его клинике — это не просто проблема. Это конец бизнеса, репутации и, возможно, свободы.

— А вы внимательно просмотрели запись?

— Более чем! — он стал говорить чуть громче, выпрямившись в кресле.

— И? Вы увидели пустые щипцы, затем — как я падаю без сознания! Если бы вы смотрели внимательнее, то обратили бы внимание на то, что щипцы были пустыми! Я ничего не доставал!

Наступила пауза. Морозов прищурился, слегка наклонив голову, и я понял, что попал в яблочко. Он смотрел запись операции как обычные люди, мол, общее впечатление, движение, факт. А не так, как смотрят хирурги или реально серьёзные следователи: кадр за кадром, деталь за деталью.

— Я видел, как вы тянете руку, — сказал он чуть медленнее, поглаживая подбородок. — И как щипцы закрываются! Вы потянули за что-то!

Закрываются? Ну… не то чтобы это было правильным термином.

— Не закрываются, а смыкаются, — всё же поправил его я. — Если бы я что-то выдернул, там кровищи бы было — закачаешься!

Он тут же прикрыл рот. Это было моей маленькой победой над его глупостью и невнимательностью. Он сощурился, губы плотно сжались, и я понял, что он переваривает информацию.

— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла, немного расслабившись, и заложил ногу на ногу. — Допустим, вы ничего из него не достали и не навредили. Но тогда поясните-ка мне, почему состояние пациента ухудшилось именно после того момента?

«Как таких вообще берут в органы? Или он думает, что всё всегда взаимосвязано?»

— Потому что у него панкреонекроз, — спокойно ответил, сжав пальцы в замок. — Вы знаете, что это?

— Нет.

— Это когда поджелудочная железа переваривает сама себя. Плюс… — я чуть скривил губы. — Эта болезнь летальна в кое-каких случаях. Так что состояние пациента может ухудшиться в любой момент, независимо от того, прооперировали его или нет. Мы не можем с уверенностью сказать, что операция поможет на все сто процентов!

Я говорил уверенно, потому что это была правда. Панкреонекроз непредсказуем! Пациент может умереть до операции, во время неё или после. От сепсиса, от шока, от полиорганной недостаточности. Но был ещё один момент…

Я словно знал наверняка, что состояние Артёма ухудшилось не из-за панкреонекроза. Оно ухудшилось потому, что я извлёк тот самый осколок, которого как бы и не существовало. Который, как я уже для себя решил, был связан с тем красным текстом, что сейчас висел перед моими глазами.

— Я хочу увидеть пациента, — неожиданно заявил Морозов.

— Нет!

— Это не просьба! — он резким движением упёр ладони в стол и подался вперёд.

— И это ничего не меняет, — я встал со стола и, скрестив руки на груди, начал смотреть на полицейского с неприкрытой неприязнью. — Пациент в реанимации. Доступ имеют только лечащие врачи и родственники — вы к ним не относитесь.

Он поднялся: резко, рывком, отодвинув кресло так, что оно с грохотом ударилось о стену. Челюсть напряглась, на виске вздулась жилка. Он на секунду зажмурился, словно сдерживая себя, а потом открыл глаза.

— Вы понимаете, с кем разговариваете? — голос стал тише.

— А вы? — я не отвёл взгляда.