За чертой (СИ), стр. 42

— А то. — Кивнул головой Макс — Два года общения с тобой и Морозовым, научился страдать складно.

Он снова откусил батончик и добавил уже серьёзнее:

— Мы с тобой земляки. Из одного города. Держаться надо вместе. Один после Афгана домой вернётся — его жизнь сразу на запчасти разберёт. А вдвоём проще. Один дурить начнёт, второй подзатыльник даст.

Я хотел отшутиться, но не получилось.

— У меня там не всё так просто.

— У кого просто? Простая жизнь только на политзанятиях бывает. Там у всех трудности временные, партия мудрая, командир справедливый, а мировой капитализм обязательно сам рухнет как карточный дом, под давлением возмущенных рабочих масс, не довольных, что им вместо березового сока кока-колу дают.

— Макс, я серьёзно.

Он посмотрел внимательнее.

— Давай, рассказывай. Чего у тебя там?

И я рассказал. Не всё. Про егеря и притопленных мною бандитов на реке я промолчал, но рассказал главное. Про тех, кому перешёл дорогу. Про то, что в армию я ушёл не только служить, но и немного спрятаться. Про то, что дома меня могли ждать не мать с пирогами и отец с гармошкой, а совсем другие люди.

Макс слушал молча. Иногда только хмыкал удивленно. Когда я закончил, он некоторое время ковырял кроссовком землю.

— И из-за этого ты хочешь остаться здесь?

— Не только из-за этого.

— Но и из-за этого тоже.

— Может быть.

Макс кивнул.

— Понятно. Значит так. Проблемы есть, но конца света я не вижу. Конец света, Серёга, мы уже видели. Он в Беркоте был, только плохо организованный.

Я невольно усмехнулся.

— Они не пацаны с подворотни.

— А мы теперь кто? Кружок вышивания при Доме культуры? Ты сам себя видел? На тебя сейчас участковый ночью наткнётся — сам документы покажет.

— Макс…

— Не перебивай старшего сержанта, старшина. Я дело говорю. Домой сразу не суйся. После дембеля дуй к Равилю в Казань. Он же тебя в каждом письме туда зовет? Вот и проведай друга. А я пока в городе через знакомых попробую всё разузнать. Кто там живой, кто сел, кто поднялся, кто уже сам от каждого шороха под кровать прыгает.

— Думаешь, всё так просто?

— Нет. Простых дел не бывает. Бывают дела, которые делают по порядку. Сначала узнаём обстановку. Потом решаем. В горы же ты не прёшь напрямик, если тропу не проверил.

Он говорил вроде легко, с усмешкой, но я знал его достаточно хорошо, чтобы понять: Макс уже всё решил. Есть такие люди. Пока шутят — вроде балагуры, а как запахнет делом, выясняется, что шутили они просто для экономии нервов.

— А если всё плохо?

— Тогда подумаем. Уехать всегда можно. На сверхсрок ты тоже всегда сможешь уйти. Наша доблестная армия от тебя никуда не денется. Она, зараза, живучая. Её Наполеон не добил, Гитлер не добил, так что и без Серёгина месяц-другой протянет.

— Очень смешно.

— А я и не шучу. Ты сейчас хочешь решение на всю жизнь принять, сидя в Афгане, после ранений, Кареры, Беркота и двух лет войны. Это как жениться после трёх суток знакомства, на первой встречной.

Я отвернулся и посмотрел на горы. Они темнели за базой, привычные, неподвижные, они были и будут здесь всегда. Они не менялись, а вот люди, побывавшие на их склонах — менялись навсегда.

— Я не уверен, что смогу там жить, — сказал я.

— Сможешь.

— Откуда знаешь?

— Потому что здесь смог. А здесь, между прочим совсем не курорт.

Я молчал. Макс тоже замолчал, потом толкнул меня плечом.

— Слушай, Серый. Ты только не обижайся, но остаться на сверхсрок сейчас — это не план. Это окоп. Ты в него хочешь залезть, потому что там понятно, где передний край. А жизнь после дембеля пугает не потому, что она страшнее войны, а потому что там непонятно, откуда прилетит.

Я не ответил. Он попал точно. В бою было страшно, но страх имел форму. Позиция духов на склоне, собравшийся камень, вспышка взрыва гранаты, очередь из автомата, мина, раненый или убитый рядом. Там всё можно было посчитать, хотя бы приблизительно. А мирная жизнь была туманом, в котором не видно ни своих, ни чужих, ни направления отхода.

— Поехали домой вместе, — сказал Макс уже без улыбки. — Не понравится — уйдёшь обратно в армию. Контракт подпишешь, сверхсрок, училище, что угодно. Но сначала попробуй выбраться. Попробуй по-другому. А то получится, что ты сдался Серый, выбрал самый легкий путь.

Самый легкий⁈ Да какого хрена, я же на войне хочу остаться… Хочу? Я даже разозлился. Не на Макса, а на себя. А ведь действительно, чего я за армию уцепился? Почему не пробую жить по-другому? Я ведь уже начал, ещё до армии, и остановился… Таня. Про неё я почти забыл за два года. А ведь я её любил больше жизни, и ради неё жил. А теперь что? Зассал? Нет, я боялся не бандитов. Чего этих тварей боятся, после того что я пережил и видел? Я боялся, что без войны окажусь пустым как пулемёт без ленты. Железо вроде есть, вес есть, вид грозный, а толку никакого. Я боялся перемен, которые могут изменить мою жизнь в худшую сторону. Хотя куда ещё хуже, я на войне…

— Ладно, — сказал я наконец. — До приказа доживём, там видно будет.

— Вот! Это уже речь разумного человека, — оживился Макс. — Хотя где разум, и где Серёгин? Чего-то я глупость сморозил.

— Иди ты.

— Сам иди. Только не на сверхсрок.

Мы оба засмеялись. Потом Макс поднялся, отряхнул штаны и сказал:

— Пойдём спать старшина. Завтра молодых гонять. Надо же кому-то объяснить этим орлам, что спецназовец — это не тот, кто красиво прыгает с ножом в зубах на показательных выступлениях, а тот, кто умеет молча тащить боекомплект за старших и заслуженных товарищей, и не ныть.

— И не крысить чужие гематогенки. — Я обличительно ткнул в него пальцем — Ты же её в санчасти спер. У нового доктора, когда ходил чиряк на заднице вырезать.

Макс сделал вид, что удивился и обиделся.

— А вот это уже клевета, товарищ старшина. И запомни, Серёга, в армии чужого гемотогена не бывает. Бывают продукты питания, временно находящиеся у другого военнослужащего.

Мы шли к казарме и мысль о дембеле уже не казалась мне предательством. Она всё ещё пугала, всё ещё была чужой, но теперь рядом с ней появился не один только страх. Появился Макс, Казань, Равиль, дорога домой и возможность сначала посмотреть, что там осталось от прежней жизни, а уже потом решать, куда мне деваться.

А это, как ни крути, был уже не тупик. Это был план боевого выхода. Пусть кривой, мутный и без гарантии на успех, но всё же план. Задача. А разведчик, если у него есть задача, будет выполнять её любой ценой.

Глава 21

Через два месяца после Беркота состоялось то самое построение, которого многие ждали с нетерпением, считая дни. Начало апреля в Асадобаде выдалось тёплым. Зима уже окончательно отступила в горы, дни становились длиннее, а пыль на плацу к обеду раскалялась так, что от неё начинало рябить в глазах.

Отряд построили с самого утра. Как обычно, не вышли только те, кто был на боевых, в наряде или охранял базу. Остальные стояли поротно, ровными коробками. Нам зачитали приказ об увольнении в запас.

Я, Макс и ещё два десятка дембелей вышли из строя и простились со знаменем отряда. Когда я попал сюда впервые, и впервой раз видел этот ритуал, я думал, что мне до этого дня как до Луны пешком, и вот теперь я сам стоял на их месте, приклонял колено, целовал кроваво красное шелковое полотно.

Что я чувствовал? Ничего. Внутри была пустота. Так бывает, когда идешь к мечте, добиваешься, а когда её достиг, вдруг понимаешь, что впереди то больше ничего и нет. Нет больше цели перед тобой, нет ориентира, на который идти дальше. Наверное, я был такой один, среди с трудом сдерживающих радость парней моего призыва. Вот они-то были счастливы искренне.

Правда сама бумага об увольнении в запас не означала, что все немедленно соберут вещи и улетят в Союз. Потому что отправка шла партиями. Кого-то должны были вывезти уже в апреле, а кого-то только аж в июле. На это влияло множество факторов, но в основном воля командира. Закосячил — последним улетишь, а может быть наоборот, ты на столько ценный кадр, что тебя заменить пока попросту неким. В тех группах, где молодежь только набиралась опыта, дембелей старались держать до последнего, потому что иначе воевать будет некому.