За чертой (СИ), стр. 41

Только теперь в группе появились молодые. Несколько человек пришли на замену тем, кому скоро предстояло увольняться в запас. В том числе мне и Максу.

Смешно сказать, но теперь я уже считался старослужащим. Тем самым дедом, который считает дни до приказа. Как когда-то Равиль, Быков, Али, Богдан… Хотя нет. Отличие было. В отличии от того же Равиля, домой я не хотел…

Иногда я ловил себя на мысли, что смотрю на молодых точно так же, как когда-то Морозов смотрел на меня. Теперь я видел сразу всё. Как человек держит автомат. Как двигается по склону. Как выбирает место для привала. Как реагирует на опасность. Я сразу вычислял тех, из кого получится боец группы спецназа, а кому до дембеля придется сидеть на базе, пусть он даже и отличник боевой и политической подготовки.

Сейчас для меня определить нужного нам бойца было проще простого. Ноет на выходе, задает вопросы тип: «зачем мы это делаем?» или «долго еще?», всё, для группы он мертв. Подходящий боец молча делает свою работу, даже если она кажется бессмысленной. Начинает оправдываться, спорить или впадает в ступор когда на него «наезжают» командиры — сразу нет. Если мгновенно исправляет ошибку, не тратя время на эмоции — подходит. Я теперь всегда смотрю, как новичок ведет себя в быту. Чистит ли он оружие до того, как поесть сам. Следит ли за своими ногами. Не разбрасывает ли вещи. Если человек не может навести порядок в своем рюкзаке, он не наведет его в голове во время боя.

Если группа отдыхает, а кто-то один пошел за водой, подходящий новичок без просьбы встанет и поможет принести тяжелые канистры на всех. Тот, кто сидит и ждет, пока ему принесут — «турист», он не приживется. Я сморю, ведет ли себя новичок осторожно, группе не нужны «рэмбо», которые лезут под пули ради подвига. Безбашенных камикадзе нужно отсеивать сразу — они подставят всю группу. Ну и вообще, видя новичка и то как он себя ведет, я всегда задаю себе вопрос: «Хочу ли я видеть эту рожу рядом, когда всё пойдет не по плану?». Если «да», тогда всё в порядке, ну а если «нет», то извини парень, в нашей группе тебе не место, как бы крут ты не был.

Так что молодых бойцов мы набрали подходящих, пусть и не опытных. Ошибок у них хватало. Один слишком шумел на переходах, другой не держал дистанцию в колонне. Третий неправильно собирал РД, от того быстрее всех выдыхался на переходах.

Приходилось объяснять. Иногда спокойно, иногда матом, если по-другому не доходило.

Постепенно молодые втягивались. Я видел, как у них меняется взгляд. Как исчезает ненужная суета. Как движения становятся спокойнее. Наверное, так и должно было быть.

Через месяц увольняться в запас предстояло уже нам. Только радости от этого я почему-то не испытывал. Наоборот. Чем ближе становился дембель, тем чаще я ловил себя на странных мыслях. Раньше я мечтал дожить до него. Считал дни. Отмечал недели. А теперь не хотел об этом думать.

Мирная жизнь казалась какой-то чужой, далёкой, будто происходила не со мной. Иногда я пытался представить, что буду делать дома. И ничего не получалось.

Перед глазами почему-то возникали не улицы родного города и не знакомые лица, а горы. Наш отряд. Пыльный плац. БМП под маскировочными сетями. Лица ребят из группы. Даже собственное прошлое постепенно начало стираться. Те проблемы, которые когда-то казались огромными и неразрешимыми теперь выглядели мелкими и незначительными. Даже моя речная эпопея и бандиты, которым я перешел дорогу, теперь представлялись мне детской экскурсией по развлекательному парку, и мелкой вознёй в песочнице. Я всё чаще думал о другом. О сверхсрочной службе.

Сначала эта мысль в моей голове появилась случайно, потом стала возвращаться снова и снова, а потом я поймал себя на том, что всерьёз рассматриваю такой вариант. А почему нет, если мне в армии нравиться?

Тут всё просто. Есть задача — выполняй. Есть группа — прикрывай своих. Есть командир — слушай его. И есть враг — его надо уничтожить. Без лишних разговоров, всё просто и понятно. Странно, но именно здесь, на войне, всё казалось более простым и понятным, чем в той жизни, которая ждала за воротами части.

Конечно, я понимал, что это не совсем так. В армии тоже хватало дураков, карьеристов и любителей чужими руками делать себе звёзды на погоны. Беркот это отлично показал. Но здесь хотя бы сразу было видно, кто чего стоит. Особенно в бою.

Однажды вечером мы с Морозовым сидели возле оружейки после очередного выхода. Старлей чистил автомат, а я перебирал пулемётную ленту. Некоторое время мы молчали, потом он вдруг спросил:

— После дембеля домой?

— Не знаю… — не сразу ответил я.

Он удивленно поднял голову.

— В смысле?

— Думаю на сверхсрочную остаться. — Впервые в слух произнес это я.

Морозов несколько секунд смотрел на меня, потом снова занялся автоматом.

— Неожиданно.

— Сам знаю.

— Родители что скажут?

— А вот это меня мало волнует — Грустно улыбнулся я — Нет у меня считай родителей, им на меня всегда было плевать. Ни одного письма из дома за все два года я не получил.

— Понятно… — Протянул старлей, и снова посмотрел на меня — А сам то ты Серёга, чего хочешь?

Вот на этот вопрос я не ответил. Потому что ответа у меня и не было. Я просто понимал, что здесь нахожусь на своём месте. Как бы странно это ни звучало.

Морозов тогда больше ничего не сказал, только кивнул головой, будто понял гораздо больше, чем я произнёс вслух. У него самого тоже подходил конец срока пребывания в Афганистане. До замены оставалось совсем немного. Но, глядя на него, трудно было поверить, что через несколько месяцев он действительно уедет отсюда. Слишком уж привычной частью этих гор стал старший лейтенант Морозов.

Время шло, до приказа оставался месяц. Молодые постепенно превращались в разведчиков, мы продолжали ходить на боевые. А награды… О наградах никто больше не вспоминал. Слишком много дел было впереди. И слишком хорошо мы знали одну простую вещь. До дембеля нужно было ещё дожить.

Максу я о своих планах сказал не сразу. Сначала думал промолчать, но потом всё же решился. Всё равно ведь узнает, и тогда обид и упрёков будет не избежать. Мы с ним столько вместе прошли, что он мне стал даже больше чем брат.

Вечером мы сидели за казармой, возле стены, где меньше дуло и холодное осеннее солнце Асадобада уже немного грело. Отдыхали после выхода, не мозоля глаза начальству. Макс вытащил из кармана мятый батончик гематогена, долго смотрел на него, потом протянул мне. Я отрицательно покачал головой, есть не хотелось. Макс пожал плечами, мол как хочешь, и откусил.

— Предлагаю набухаться, как только до дома доберемся. В щи! Ты как? — спросил он, не глядя на меня.

— Не знаю.

— В смысли, не знаю? — Чуть не подавился Макс — Опять не знаю? Серёга, ты скоро на вопрос «как зовут?» начнёшь отвечать «не знаю».

Я усмехнулся.

— Я думаю остаться в отряде. На сверхсрок.

Макс перестал жевать и посмотрел на меня как на идиота.

— Ты совсем дурной?

— Возможно.

— Не возможно, а подтверждено практикой. Армия, конечно, лечит от многих болезней, но иногда сама становится диагнозом. — Он помолчал, потом покачал головой. — Я ведь тоже хотел после службы снова в училище попробовать поступить. Помнишь, как мы познакомились?

— Помню.

— Так вот, передумал. Мне армии хватило выше крыши, ещё и с трубой на этой крыши сверху. Я, может, человек и не самый умный, но даже осёл, если его два года гонять по горам с автоматом, однажды начинает понимать, что морковка где-то не там висит.

— А что будешь делать?

— Жить буду. Для начала просто жить. Нажрусь, погуляю. Буду спать сколько влезет. Есть котлеты и шашлыки, а не перловкой с тушенкой давиться. Я её, перловку эту, вообще никогда в жизни больше есть не буду! Буду ходить по улице, и не искать глазами, где бы укрытия, если обстрел начнётся. Девок клеить. Работу найду. Поступлю куда-нибудь, если мозги окончательно обратно в голову вернутся.

— Красиво говоришь. — Засмеялся я — Похоже на рабочий план.