За чертой (СИ), стр. 40

После этих слов он вышел. В санчасти ещё несколько секунд никто не говорил. Потом Макс тихо взял кружку с подоконника, куда поставил её при визите большого начальства.

— А кто он вообще? Генерал этот? — Спросил он Морозова.

— Генерал армии Варнаков. — Ответил старлей, задумчиво смотря на закрытую дверь — Личный представитель Министра обороны СССР в Кабуле. Начальник Группы управления Министерства обороны СССР в Афганистане.

— Ого… — Протянул Макс — Большая шишка. Орден Ленина, значит…

Я посмотрел на него.

— Такое только посмертно дают, или вместе со звездой Героя. Чёт я сомневаюсь, что нам эти ордена на грудь упадут.

— Посмертно уже было не далеко. — Хмыкнул Макс — Ещё бы денёк…

Он осторожно потрогал повязку на голове и поморщился. Морозов снова взял карандаш и наклонился над картой.

— Хватит трепаться. Вспоминайте, где у них были тропы из ущелья.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Макс. — Вас только что на Героя представили. А вы сидите как будто ничего не случилось.

Морозов даже не поднял головы.

— Это я уже не в первый раз слышу. Вот когда дадут, тогда и поговорим.

Я смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что за всё время службы в отряде ни разу не видел, чтобы Морозов радовался какой-нибудь награде. Да и вообще чему-то радовался. Когда погибали люди — переживал. Когда операция шла не так — злился. Когда всё получалось — просто начинал готовиться к следующей задаче.

Наверное, именно поэтому ему и верили. В отряде вообще отношение к нашей группе было особым. Не потому, что Морозов был любимцем начальства. Как раз наоборот. Начальство он раздражал регулярно. Слишком самостоятельный. Слишком часто принимал решения на свой страх и риск. Слишком редко соглашался с тем, что считал неправильным. Но был один нюанс. Если Морозов брался за задачу, её обычно выполняли.

Я начал понимать это ещё прошлой зимой, после первых выходов. Потом были засады, рейды, поиски караванов, сложные переходы через горы, операции, на которые другие группы идти не хотели. И почти каждый раз результат оказывался одним и тем же.

Группа возвращалась. Не всегда целая. Иногда с ранеными. Иногда с погибшими. Но возвращалась. Поэтому к нам относились странно.

Молодые бойцы смотрели почти как на богов. Они мечтали попасть к Морозову. Им казалось, что группа старлея умеет выходить из ситуаций, из которых выйти невозможно.

Опытные разведчики думали иначе. Они прекрасно понимали цену такого «везения». Знали, сколько километров приходится пройти ночью по горам. Сколько часов лежать без движения в засаде. Сколько раз приходится принимать решения, после которых можно не вернуться.

Поэтому зависти я почти никогда не видел. Уважение видел. Недовольство тоже иногда видел. Особенно когда после очередной операции кто-нибудь из нашей группы получал боевую награду. Но даже те, кто ворчал, делали это не со зла, они ведь точно знали, какой ценой этой награды нам достаются.

После Беркота это отношение стало ещё заметнее. Когда мы впервые вышли из санчасти во двор, чтобы подышать свежим воздухом, нас сразу окружили сослуживцы и буквально замучили вопросами. Все хотели узнать подробности боя. Спрашивали про штурм крепости, про то как вели себя «зеленые», интересовались, правда ли, что нас после боя осталось всего восемь человек. Любопытных было много, но были и те, кто просто подходил пожать руку.

Особенно много вопросов было про то, как мы смогли сдержать наступление стольких духов, такими малыми силами. По не проверенной пока информации моджахедов было почти три тысячи.

— Вы чё, правда крепость заминировали и сами её подорвали вместе с духами? — Теребил меня наш новый сапер — А как минировали? А чем? А как подрывали? Да Серёга, расскажи! Как вы вообще там выжили?

Я отмахивался от любопытных, не знал, что отвечать. Да и не хотел об этом я говорить. Потому что никакого секрета не было. Не было ни у нас, какого-то особого плана, мы действовали на инстинктах, на азарте, на чистом упрямстве держались. Хотя вру. У нас был Морозов, который в первый день решил остаться и верил в нас. Был Макс, который ни разу не показал, что чем-то не доволен и не предложил уйти. Были афганцы, которые постепенно перестали бояться и бились рядом с нами как загнанные в угол звери, не смотря на потери. И были восемь дней, в течение которых никто из нас просто не хотел уступать и умирать.

Наверное, со стороны всё выглядело иначе. Почти легендарной обороной Брестской крепости. Но я слишком хорошо помнил запах мертвечины в развалинах Беркота, постоянный звон в ушах после разрывов и то, как засыпал прямо за пулемётом между атаками. Поэтому легендой Беркот мне не казался. Просто очередным местом, где группа Морозова в очередной раз сделала то, что все остальные считали невозможным.

Глава 20

Прошёл месяц. Раны затянулись, а шрамы остались. Из санчасти нас троих выпустили практически одновременно. У Макса была самая легкая рана, но его мучали последствия контузии, Морозов же хоть и был ранен серьёзнее всех, но с его ранения прошло больше времени, и раны на нем заживали как на собаке. А я… А я, глядя на себя сейчас в зеркало, видел перед собой покрытого рубцами от осколков и скальпеля хирурга бойца, с холодным, уверенным взглядом.

Ни капли лишнего жира, поджарое, мускулистое тело тренированного атлета. Правда атлета не совершенного, специфического. Тело слегка перекошено вправо, правое плечо чуть ниже и мощнее левого — это результат ношения ПКМ. Мышцы шеи и трапеция справа забиты до состояния камня, тело само выстроило подушку под приклад и ремень. Мои кисти выглядят шире, чем должны быть. Это «хват пулеметчика». От постоянной необходимости удерживать тяжёлый ПКМ во время стрельбы, у меня появилась железная хватка. На ладонях следы от старых ожогов. В бою от них трудно уберечься, смена горячего ствола в спешке оставляет отметины. Там, где приклад бьет в плечо, кожа стала более грубой, можно сказать мозоль, это место теперь было набито тысячами выстрелов.

Глаза… От постоянного прищура на солнце и работы с прицелом пулемета, вокруг них появились морщинки, которых раньше небыло. Да и сами глаза привыкли не смотреть в одну точку, они теперь сканировали пространство не хуже поискового радара. Я как будто смотрел сквозь не в зеркало, а сквозь него, оценивая пути отхода, ища сектора для стрельбы или возможные угрозы.

Я весь поменялся, не только внутренне, но и внешне. Даже походка изменилась. От постоянного ношения тяжёлого БК к пулемету, у меня теперь всё время чуть наклоненный вперед корпус, готовый в любой момент компенсировать вес.

Не человек — инструмент для войны…

О Беркоте в отряде ещё иногда вспоминали, но уже без прежнего ажиотажа. Отряд жил своей насыщенной, опасной жизнью, и прошлое забывалось быстро, вытесняясь новыми событиями. Каждый день где-то стреляли. кто-то уходил на задачу, возвращался. Или не возвращался…

Про награды тоже постепенно перестали говорить. Сначала ещё ходили слухи. Некоторые уверяли, что документы уже ушли в Москву, другие говорил наоборот, что их зарубили ещё в штабе армии.

Прекрасно понимая, что слова и обещания как говориться к делу не подошьешь, командир отряда поощрил нас сам, своим приказом повысив нас с Максом в званиях. Макс стал старшим сержантом, а я старшиной. Из хозвзвода меня убрали, и теперь я числился заместителем командира группы у Морозова. Уже официально. Потом всем стало не до этого. Да и нам тоже.

Через неделю после выписки из санчасти группа снова вышла в горы в полном составе. Морозов не мог сидеть на месте. Сначала на короткий поиск. Потом на засаду в зеленке у кишлака Маравара, совместно с другими группами отряда. И всё вернулось на круги своя.

Подъём до рассвета. Проверка оружия. Выход. Камни под ногами. Пыль. Ночные переходы. Дневки в горах. Наблюдение. Досмотры караванов. Засады. Возвращение на базу. Словно никакого Беркота и не было.