За чертой (СИ), стр. 39

Я смотрел на Морозова и думал, что, наверное, именно поэтому за ним и шли. Не потому, что он громче всех кричал. Не потому, что обещал награды или красивые слова. А потому, что даже после восьми суток ада, с дыркой в бедре и простреленной рукой, он думал не о себе. Он думал, где у духов тропы, где схроны. Откуда они подтягивали боеприпасы. Куда ушли после штурма и что задумали делать дальше.

Человек войны… Именно так я мог про него сказать. Он дышал ей, он жил ей, он был ей… Я думаю, что, если бы его сейчас выдернули из всего этого, как пойманную рыбу на берег, он бы просто задохнулся, умер бы от недостатка этого странного «кислорода».

Но история на этом не закончилась. Слишком много людей уже знали правду. Слишком много свидетелей осталось в живых. А среди афганцев после Беркота имя Морозова вообще стало почти легендой. И сколько бы рапортов ни написали штабные начальники, уничтожить восемь суток обороны несколькими листами бумаги оказалось невозможно.

Генерал прилетел через два дня. Об этом заранее никто не объявлял. Просто утром над базой внезапно появилась пара Ми-8 в сопровождении двух пар «крокодилов». Транспортные вертолеты сели на площадку базы, подняв пыль, и из одного из них вышли несколько офицеров в полевой форме. Среди них был тот самый генерал, с которым Морозов разговаривал по радио в Беркоте.

Они сами пришли к нам в санчасть, в палату. Морозов как раз сидел на койке с перебинтованным бедром и что-то чертил карандашом на карте. Я лежал на соседней койке на пузе, потому что после перевязки спину опять начало тянуть. Макс сидел у окна и пил чай с печеньем, из алюминиевой кружки.

Когда генерал вошёл, все, кто мог, попытались подняться.

— Сидеть, — сразу сказал он, махнув рукой — Не на плацу.

Голос у него был спокойный, но такой, что спорить никому не пришло в голову. Мы плюхнулись обратно на кровати. Генерал осмотрел наши «покои», потом перевел взгляд на нас. Он посмотрел сначала на Морозова. Потом на меня. Потом на Макса. Задержал взгляд на наших повязках, на серых лицах, на истощенных телах.

— Ну что, старший лейтенант, — сказал он. — Продержались?

Морозов убрал карандаш и карту на тумбочку.

— Так точно, товарищ генерал армии.

— Молодцы. Я видел Беркот с воздуха. Потом доклад десанта слушал. Выживших афганцев опросили. Вопросов у меня к вам нет.

Морозов промолчал. Генерал повернулся к командиру отряда:

— А вот к бумагам вопросы есть.

В санчасти сразу стало тихо. Командир отряда ответил не сразу:

— Товарищ генерал, мой рапорт, рапорта афганской стороны и советника уже ушли наверх.

— Знаю, что ушли, — генерал даже не повысил голоса. — И знаю, что там написано. Организованный отход. Сохранение управления. Самоуправство командира группы. Всё знаю. Только есть одна проблема. Крепость восемь суток держали не те, кто писал эти рапорта.

Никто не ответил. Генерал снова посмотрел на Морозова.

— Почему не ушли?

— Крепость можно было удержать.

— Это я уже слышал по радио. Сейчас спрашиваю не для доклада.

Морозов помолчал, опустив голову.

— Потому что выйти могли только мы трое. Остальные бы не прошли. Раненые, остатки гарнизона, темнота, духи вокруг. Если бы мы ушли, утром крепость взяли бы без боя. Всех, кто остался, вырезали бы. Кроме того, там оставался огромный склад БК, я не хотел, чтобы это всё досталось духам.

— Приказ на отход был?

— Был. Мне его отдали непосредственно советники.

— Вы его не выполнили?

— Так точно. Но у меня был другой приказ, я подчинялся на прямую только командиру своего отряда и штабу бригады. Они мне приказа об отходе не давали.

— Хорошо — Генерал кивнул — Значит, будем писать, что приняли решение на месте, учитывая изменившуюся обстановку и действуя по обстоятельствам. И решение оказалось правильным.

Морозов поднял на генерала глаза, в которых была пустота. Он как будто сквозь него смотрел.

— Товарищ генерал…

— Молчи старлей. Я знаю,, что говорю.

Он повернулся к командиру отряда:

— Сегодня же подготовить наградные листы. На старшего лейтенанта Морозова — представление к званию Героя Советского Союза. — Он снова повернулся к Морозову — Прокалывай дырку под звездочку герой.

В санчасти стало тихо. Генерал продолжил:

— На сержантов, на обоих — представления на ордена Ленина.

Я не сразу понял, что он сказал. Слова вроде прозвучали внятно, но в голове они не укладывались. Орден Ленина? Для срочника? За Афган? Это было что-то из другой жизни или из приключенческой книги со счастливым концом.

Стоящий рядом с генералом полковник из свиты сказал глухо:

— Товарищ генерал, они оба сержанты срочной службы.

— Я в курсе. — Усмехнулся генерал.

— Такое не пропустят…

— Вот поэтому я и здесь. — Улыбка генерала стала зловещей. — Эти трое удержали объект, который был потерян целым полком. Восемь, мать его суток. Под непрерывным огнём. С ранениями. С остатками афганского гарнизона которое далеко не коммандос и не наш спецназ. И не просто выжили. Они, эти три пацана, сорвали противнику задачу и дали время нам балбесам подтянуть силы. Это гребанный Беркот потом бы пришлось отвоевывать обратно не меньше чем дивизией. Если за это не представлять к высшим наградам, тогда вообще непонятно, за что их давать.

Командир отряда осторожно сказал:

— Представления могут зарубить в округе. Или выше.

— Могут, — согласился генерал. — Поэтому представление от себя я тоже напишу. Отдельно. С приложением доклада десантников, лётчиков, афганского командования, которое принимало крепость, и радиопереговоров. И лично прослежу, чтобы наградные листы не потерялись в чьём-нибудь сейфе.

Он помолчал и добавил:

— А тех, кто писал про организованный отход, мы тоже не забудем. — Генерал едва заметно усмехнулся. — Ну а вы все трое пока лечитесь. Как положено лечитесь. Почему вы здесь, в санчасти отряда, а не в госпитале?

— Мы от госпиталя отказались.

— Я уже слышал.

Генерал посмотрел на врача, стоявшего у двери.

— Заключение?

Врач развёл руками:

— Госпитализация показана всем троим. Старший лейтенант — осколочные ранения бедра и пулевое руки, истощение, признаки контузии. Сержант Серёгин — осколочное ранение спины, переутомление, контузия. У второго касательное ранение головы, подозрение на черепно-мозговую, контузия. Но насильно я их в вертолёт не погружу.

— Погрузите, если прикажу.

Морозов спокойно сказал:

— Товарищ генерал, прошу оставить меня в отряде. Раны уже заживают, после ранения прошло больше десяти дней. Мю группу сейчас разукомплектовывать нельзя. По Беркоту есть материал. Духи отошли к границе, но там ещё остались схроны с БК и их укрепленные позиции. Если с этим ничего не сделать, нападение может повториться.

— Вы сейчас на ногах еле сидите.

— Значит, операцию поведёт другая группа. Мы дадим всё, что знаем.

Генерал несколько секунд смотрел на него молча. Потом тяжело вздохнул.

— Упрямый ты, старлей.

— Есть немного. — Пожал плечами Морозов.

— Не немного. Слишком много.

Он снова повернулся к командиру отряда:

— В санчасти держать под контролем. Без выходов до моего отдельного разрешения. Наградные листы оформишь сейчас. Не завтра. Не после обеда. Сейчас.

— Есть.

Генерал подошёл к Морозову ближе.

— И ещё одно. Если начнут вызывать, писать объяснения, давить через особистов или штабных — сразу докладывать командиру отряда, он уже поставит в известность меня. А вы, — он посмотрел уже на нас с Максом, — ничего лишнего не придумывайте. Пишите, как было. Сухо. По времени. Кто ушёл, кто остался, когда начались штурмы, когда вышли на связь, когда был приказ отходить, почему не ушли. Поняли?

— Так точно, — ответил я.

Макс кивнул:

— Понял.

— Вот и хорошо.

Он уже собрался выходить, но у двери остановился.

— Вы сделали больше, чем от вас требовали. Это я вам говорю не для протокола.