За чертой (СИ), стр. 38

Когда очередная группа духов прорвалась к основанию восточной стены, я сначала услышал их голоса прямо под собой. Они были так близко, что один раз из-за края стены вылетела граната и упала во двор. Афганец успел пнуть её за камни, и взрыв только осыпал нас пылью.

— Фугасы сюда. — Приказал я, показывая жестом на взрывающуюся заготовку.

Двое афганцев притащили ящик. Тяжёлый. Внутри тротил, камни и обломки железа. Запал уже стоял. Мы втроём подтянули ящик к краю. Снизу кто-то закричал. Видимо, заметили. Пули тут же защёлкали по верхнему ряду кладки. Одна ударила в камень возле моей руки. Но мы уже столкнули ящик вниз.

Он ухнул глухо, ударившись о выступ. Взрыв поднял из-под стены серое облако. Крики оборвались сразу. Через несколько секунд мы сбросили второй фугас. Потом ещё один. Уже без всякой красоты и хитрости. Просто тяжёлые ящики смерти вниз на головы тем, кто успел подойти слишком близко. После этого под восточной стеной стало тихо.

К восьмым суткам в живых нас осталось всего восемь человек. Мы трое. И пятеро афганцев. Все раненые. Все контуженные. Все грязные, почерневшие, с потрескавшимися губами и красными глазами. Говорили мы мало. Иногда вообще не слышали друг друга с первого раза. После постоянных разрывов уши жили своей жизнью. Мир звенел. Команды приходилось повторять жестами.

Крепость уже нельзя было удерживать долго. Это понимали все. Даже Морозов. Он только не говорил этого вслух.

Утром восьмого дня духи снова начали обстрел. Всё было уже привычно. Потом над горами появился гул. Сначала я решил, что мне кажется. После контузии звуки иногда приходили откуда-то изнутри головы. Но Морозов тоже поднял лицо. Потом один из афганцев ткнул пальцем в небо и что-то закричал.

Штурмовики. Над Беркотом пронеслись стремительные тени, и склоны нависающих над крепостью гор вспухли огнём. Потом появились вертолёты. На этот раз они шли не просто сбросить груз.

Ми-24 ударили первыми. Прошли над ущельем, развернулись и начали работать. Ракеты легли по позициям духов. Потом заговорили пушки. Земля вокруг крепости покрылась разрывами.

Следом пошли Ми-8. Много. Они заходили один за другим. Низко. Из люков уже били пулемёты. На площадках вокруг крепости начали высаживаться афганские десантники. Не те перепуганные солдаты, которых надо было поднимать пинками, а совсем другие. В нормальном снаряжении. Сразу рассыпались цепью. Сразу заняли позиции. Сразу пошли вперёд. Отборные части. Их было много.

Духи ещё пытались держаться. Несколько пулемётов продолжали работать по вертолётам. Откуда-то ударил ДШК. Один Ми-24 резко отвернул и тут же накрыл эту точку ракетами. Потом противник начал отходить. Сначала небольшими группами. Потом всё быстрее. К полудню стало ясно: они уходят в сторону Пакистана.

Я покачиваясь стоял у разбитой стены, впервые за восемь дней в полный рост, и смотрел на это, не чувствуя радости. Вообще ничего не чувствуя. Только пустоту. Хотелось сесть. Но я боялся, что, если сяду, уже не встану.

Афганские десантники входили в крепость осторожно. Перешагивали через обломки, тела, обходя воронки. В их глазах читался суеверный ужас. Казалось, выжить тут не мог никто.

Один офицер подошёл к Морозову, что-то сказал ему по-дари. Морозов ответил. Голос у него был хриплый, почти чужой. Потом он повернулся к нам.

— Всё, — сказал он. — Дождались.

Макс опустился прямо на землю. Я ещё несколько секунд держался за стену, потом тоже сполз вниз. Организм как будто почувствовал, что теперь можно больше не использовать те крохи энергии, которые в нем ещё оставались.

Крепость вокруг выглядела мертвой. Разбитые ворота. Обугленные балки. Воронки во дворе. Тела под плащ-палатками. Трупный запах. Дым. Пыль. Но Беркот оставался нашим.

Глава 19

Через несколько часов после высадки афганского десанта нас наконец вывели из крепости, пришёл приказ передать оборону новым подразделениям и уходить. К тому времени держаться на ногах нормально уже никто из нас не мог.

Морозов хромал всё заметнее. Я чувствовал, как под повязкой на спине снова открылась рана. Макс время от времени морщился и трогал забинтованную голову. Но когда афганский врач, который осмотрел нас и перевязал, предложил отправить нас вертолётом в госпиталь, все трое отказались.

Врач посмотрел на нас как на идиотов, что, в общем-то, было недалеко от истины, но спорить не стал. К вечеру нас посадили в Ми-8. Когда вертолёт поднялся над крепостью, я впервые увидел её целиком сверху.

От стен почти ничего не осталось. В нескольких местах они были просто срезаны взрывами. Во дворе чернели воронки. Возле ворот лежали обломки и груды мусора, которые сверху уже трудно было различить. Я равнодушно смотрел на всё это несколько секунд, потом отвернулся и уснул. И плевать мне было на гул винтов, и гуляющий по отсеку ледяной ветер.

Проснулся уже перед посадкой в Асадобаде. На базе нас встретили неожиданно спокойно. Никаких оркестров. Построений или речей. Несколько офицеров из штаба отряда. Начальник разведки. Командир отряда. Пара медиков — врач и санитар. И всё.

Сначала нас загнали в санчасть. Проверили раны. Снова сменили повязки. Ещё раз предложили госпитализацию. Мы ещё раз отказались. После этого нас отправили отдыхать мыться, а потом в изолятор санчасти.

Первые сутки прошли как в тумане. Мы почти всё время спали. Просыпались только поесть, оправиться и сходить на перевязку. А потом по отряду начали расходиться новости.

Стало известно, что колонна с советником, командованием афганского полка и штабными офицерами всё-таки сумела прорваться из Беркота. Не без потерь. Несколько машин были подбиты. Часть людей погибла. Но основная масса добралась до своих.

И почти сразу начались разбирательства. Через несколько дней в штаб армии, ещё до того, как осада Беркота была снята, ушли рапорта. Их содержание пересказывали друг другу сначала шёпотом, потом уже открыто.

Согласно этим рапортам, афганский полк организованно отошёл на заранее подготовленные позиции, чтобы избежать окружения и полного уничтожения в блокированной крепости. Командование полка и советские советники действовали грамотно и своевременно. Управление пограничным полком афганцев сохранялось на всём пути отхода.

А старший лейтенант Морозов, гад такой, получив прямой приказ старшего офицера, в разы опытнее чем этот молокосос, оставить крепость и уходить, якобы самовольно отказался его выполнять. Ещё и в грубой форме, чуть ли не угрожая оружием. В результате подверг опасности группу советских спецназовцев и остатки афганского гарнизона.

Когда я услышал это впервые, то решил, что кто-то неудачно пошутил. Но шуткой это не было. Именно так всё и было написано.

Вечером мы сидели возле санчасти. Я, Макс и ещё несколько ребят из роты. Кто-то пересказывал очередную версию этих бумаг. Никто не смеялся. Потому что всем было понятно, зачем это написано.

Люди спасали свои должности. Свои звёзды на погонах. Свои карьеры. Если признать правду, то пришлось бы объяснять, почему командир группы спецназа с двумя бойцами и горсткой афганцев восемь суток удерживал крепость, которую целый полк бросил в первый день. Пришлось бы объяснять, кто отдал приказ отходить. Кто потерял управление. Кто бросил гарнизон. Кто первым уехал. Гораздо проще было написать другое. Что всё шло по плану. А один упрямый старлей этот план нарушил.

В отряде на такие вещи смотрели без особого удивления. Для многих офицеров это вообще не стало новостью. Слишком часто подобное происходило. Но злость всё равно была. Особенно у тех, кто видел Беркот своими глазами после деблокирования. Они знали, в каком состоянии нашли гарнизон. И прекрасно понимали, что произошло на самом деле.

Сам Морозов на разговоры почти не реагировал. Услышал. Пожал плечами. Закурил. И сказал только одну фразу:

— Бумага всё стерпит.

Ещё лёжа в санчасти, они с Наумовым и командиром отряда планировали новую операцию для группы в районе Беркота. По тем немногим данным, что нам удалось собрать во время разведки и отражения штурма.