Связанные (ЛП), стр. 7
Устремив взгляд вперед, я жду своей очереди, пока два главных танцора, исполняющие роли Гермии и Лизандера, завершают свою сцену, и именно в этот момент я его вижу.
Маркус Смит-Бомонт сидит в зале и смотрит на представление с нежной улыбкой, в его глазах светится гордость, и я с трудом сдерживаю жжение в своих.
Образ Титании, королевы фей, неземной, и только благодаря любовному зелью, которое используется в пьесе, она попадает под чары и влюбляется в Боттома, персонажа с ослиной головой. Наше па-де-де5 романтично, несмотря на костюм осла, который вызывает смех у зрителей. Моя грудь вздымается, когда мы исполняем последние движения в ансамблевом танце, и действие завершается, когда опускается занавес.
Я смотрю остальную часть спектакля на мониторе за кулисами, с нетерпением ожидая, когда смогу снять свой неудобный костюм, который почему-то усиливает мою головную боль. Когда один из танцоров предлагает мне ибупрофен, я соглашаюсь. Завершается последний акт, и мы все возвращаемся на сцену, чтобы поклониться.
Когда мы наконец переодеваемся из наших тесных костюмов, режиссер заглядывает в общую гримерную.
— Выпейте воды, а потом обсудим выступление.
К тому времени, когда я распустила волосы, смыла часть макияжа и сняла остатки драгоценных камней с лица, я спускаюсь вниз, где нам дают замечания по выступлению.
Отсутствие музыкальной фразировки, выражения и координации, похоже, является темой сегодняшней конструктивной критики.
— Сэйдж, мне нужно, чтобы ты выбрала одну эмоцию и придерживалась ее. Гипнотизированная, увлеченная или игривая — решать тебе, — она быстро переходит к следующему, а я мысленно вношу поправки к следующему разу, уже применяя замечание к тому, что я упустила в своем выступлении.
Когда я выхожу из металлических дверей на теплый дневной воздух, я замечаю своего дядю у его машины в конце парковки. Дойдя до него, он обнимает меня с энтузиазмом. В такие моменты я задумываюсь о параллельной вселенной, где вся моя семья сидит в зрительном зале, поддерживает меня и ждет с цветами. Реальность их отсутствия настолько сурова, что даже выдуманный сценарий не может отвлечь меня от нее.
Самое свежее воспоминание, которое преследует меня каждую ночь перед сном, относится к тому времени, когда мне было четырнадцать. Я устроилась на не совсем легальную работу посудомойщицей в местном кафе, чтобы оплатить уроки балета, и хранила заработанные деньги под кроватью. Как раз когда я накопила достаточно денег на новую пару пуантов, которые не натирали бы мне пальцы при каждом плие, и на купальник, который действительно подходил моему быстро растущему телу, все накопления исчезли вместе с моими родителями. Осталось только тяжелое бремя разочарования, давившее на грудь, и пыльная картонная коробка.
— Ты была великолепна. Одно из лучших твоих выступлений, — говорит мой дядя.
— Ты говоришь это каждый раз.
Он смеется и невинно пожимает плечами.
— На этот раз все было как-то по-другому. Будто тебе нужно было что-то доказать, — его взгляд буквально пронзает меня насквозь.
Я отвлекаюсь и стираю синие тени для век, которые остались на моих пальцах. Чтобы избежать допроса о том, разваливается ли моя жизнь, я достаю телефон и извиняюсь. Не знаю, подтолкнула ли меня к этому безрассудство или импульс, но я набираю номер, который дразнил меня весь день.
Проходит несколько гудков, и когда наконец на том конце отвечают, я понимаю, что это не его голос.
— Здравствуйте, можно поговорить с Элиасом? — неловко говорю я в трубку.
— Кто это? — спрашивает хриплый голос, и почему-то он кажется мне знакомым. Он звучит грубо и устало, как будто весь день отвечал на звонки, и я застала его после особенно неприятного разговора.
— Сэйдж, — отвечаю я. — Элиас дал мне этот номер на благотворительном вечере.
Наступает пауза, слышны шуршащие звуки.
— Девушка с аукциона. Да, это Мейсон, его агент.
Меня охватывает сильное раздражение. Он набил номер своего агента в мой телефон? Это, что, шутка какая-то? Он практически настаивал на свидании, а потом разбил ту крошечную надежду, которую я на него возлагала.
— Можете передать ему трубку? — бормочу я.
— Нет. Сегодня он тренируется на арене. Тебе не повезло, малышка, — этот покровительственный ответ режет мне уши. — Я могу написать ему сообщение и организовать вам звонок, если он захочет пообщаться.
— Нет, не нужно, — когда я вешаю трубку, где-то под ребрами разгорается беспокойный огонь.
Я поворачиваюсь к дяде, который стоит у своей машины.
— Можешь меня подвезти?
Очевидно, он удивлен, потому что я всегда настаиваю на том, чтобы ехать на автобусе. Чем меньше я полагаюсь на людей, тем меньше меня разочаровывают.
— Конечно, но сначала я должен заехать на арену, — быстро отвечает он.
Я улыбаюсь.
— Я на это и надеялась.
Он едет под музыку, играющую на какой-то старой радиостанции, и вскоре я вижу сине-белые огни арены, освещающие центр города.
Паркуясь на подземной стоянке для персонала, он поворачивается ко мне.
— Ты можешь остаться здесь или пойти со мной.
— Я пойду с тобой. Будет приятно снова увидеть некоторых сотрудников, — и одного хоккеиста.
Мы поднимаемся на лифте и направляемся прямо в офис моего дяди. Пока он изучает документы, я делаю вид, что интересуюсь новостными статьями, которые он повесил на стены в рамках. Победы «Тандер» в Кубке Стэнли, статьи о юношеской хоккейной лиге Шона и первая рецензия о моем выступлении. Дядя поворачивается к компьютеру, и я осторожно отступаю к двери.
— Туалет за углом, да?
Он не обращает внимания, когда кивает, поэтому я выскальзываю из его кабинета и иду по коридору.
С решимостью, питающей каждый мой шаг, я направляюсь к раздевалке арены, где парни переодеваются после тренировки. Коридоры пусты, и я не встречаю ни одного охранника. Я врываюсь в раздевалку. Даже вид обнаженных парней, которые вздрогнули от моего внезапного появления, не может сбить меня с толку.
Здесь лишь несколько игроков, и я узнаю Сокета, вратаря, который глазеет на меня. Я не утруждаю себя дальнейшим осмотром комнаты, потому что нетрудно найти мою цель по густым волосам на затылке и безошибочно широким плечам. Он слишком занят, копаясь в спортивной сумке, чтобы заметить меня.
— Ты, — я указываю на обнаженную спину Элиаса, но, когда он поворачивается, я не была готова к виду его мокрой груди. Капли воды скатываются по его гладкой коже, и я как в трансе наблюдаю за их движением. Они исчезают за линией волос, впитываясь в полотенце, которое он обернул вокруг талии.
Каким-то образом мне удается поднять взгляд на более подходящий объект, например, на его лицо, но оно отвлекает не меньше. Мокрые волосы прилипают ко лбу, аккуратные брови плавно изгибаются над глазами, а узкая переносица каким-то образом идеальна, хотя я знаю, что редко кто из хоккеистов остается без травм.
Взгляд Элиаса тает на мне. Он отводит глаза только для того, чтобы оглянуться через плечо на своих полуголых товарищей по команде, которые все смотрят на палец, которым я упорно указываю на него.
Тишина становится все более неловкой.
Наконец я прихожу в себя.
— Ты заставляешь Мейсона делать за тебя всю грязную работу?
Его темные брови хмурятся.
— Что?
Невероятно.
— Твой агент. Ты набил его номер в вечер аукциона, потому что боялся просто отвергнуть меня, как нормальный парень?
Слышен тихий звук неодобрения со стороны его товарищей по команде, некоторых из которых я знала, потому что часто бывала на арене с дядей или подрабатывала здесь.
Видя, как Элиас сглатывает, я чувствую прохладное удовлетворение, которое гасит огонь, ранее горевший в моей груди. Часть меня, которая беспокоилась, помнит ли он мое имя, быстро исчезает, когда он неловко подносит руку, чтобы потереть затылок.
— Мы можем поговорить снаружи? — спрашивает он.
Я киваю, понимая, что полуголая в окружении столь же обнаженной публики — не лучшее время для конфронтации. Хотя я не испытываю по этому поводу никаких угрызений совести.