Связанные (ЛП), стр. 39

Трудно что-то сказать, когда чувствуешь, будто тебе в горло вонзили нож.

— Шон, я не против. У меня скоро серьезно прослушивание, и я так занята, что с трудом найду даже время на это.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Мы отпразднуем его в другой раз. Мне нужно идти, но я позже позвоню тебе!

Завершив разговор, я наконец-то хмурюсь. В последний раз я была одна в свой день рождения, когда Шон еще не родился, и родители оставили меня дома одну, чтобы уйти бог знает куда. Я ненавидела свои дни рождения до тех пор, пока мы с Шоном наконец не уехали из того дома и не сделали их снова особенными. Но не думаю, что он когда-либо понимал, насколько важны для меня были эти дни, потому что я позаботилась о том, чтобы в его день рождение он никогда не испытывал того одиночества, которое чувствовала я. У меня в душе образовалась глубокая пропасть, которая очень похожа на чувство предательства, но я не могу винить Шона за то, что он хочет проводить время со своими друзьями. Будь я подростком, то тоже этого бы хотела. И если он счастлив, то и я счастлива.

Открыв дверь в квартиру, я прохожу мимо смеющихся людей в столовой. Друзья Элиаса — замечательные люди, и мне нравится слушать их безумные истории. Но сегодня их смех режет мне слух. Я никогда не могла позволить себе такую роскошь, как иметь друзей, и сейчас это ранит меня сильнее, чем обычно. Я машу им, когда они замечают меня, и нахожу ближайшую дверь, за которой можно спрятаться. Это оказывается главная ванная, и, оказавшись внутри, я жалею, что не пошла в комнату Элиаса.

Мои слезы как сломанный кран, — льются все сильнее, когда на меня наваливается тяжесть всех отказов.

Стук. Стук. Стук.

— Сэйдж?

Черт. Мое сердце замирает, когда после стука раздается голос Элиаса. Я смотрю на свое мокрое от слез лицо в зеркале ванной комнаты. Глубоко вздохнув, я пытаюсь взять себя в руки.

— Секунду!

За дверью слышны шаги, и как раз когда мое сердце успокаивается, его глубокий голос снова проникает через дверь.

— Можешь открыть мне?

Я в ужасном состоянии, а все его друзья здесь. Он подумает, что я сумасшедшая.

— Не могу, — говорю я, и на этот раз мне не удается скрыть свои эмоции.

— Я знаю, но хочу, чтобы ты открыла.

Внезапно обретя уверенность, я открываю дверь и вижу смягчившийся взгляд Элиаса. Его глаза скользят по моему мокрому лицу, и, прежде чем я успеваю опомниться, он входит внутрь и закрывает за нами дверь ванной. Его ладони обхватывают мое лицо, а большой палец гладит мою челюсть.

— Почему ты плачешь? — в его словах слышится беспокойство.

Я опустила взгляд на пол.

— Это глупо.

— Не для меня.

Без предупреждения его большие руки обхватили мою талию, и он посадил меня на раковину. Потрясенная, я сижу, пока он подходит к раковине, чтобы взять с полки маленькое полотенце и намочить его под краном.

Элиас встал между моих ног, занимая все пространство.

— Можно?

Не уверена, о чем он просит, но я готова на все, лишь бы не быть неудачницей, плачущей в его ванной. Поэтому я киваю, и когда он прижимает мокрое полотенце к моему лицу, его тепло проникает в мою кожу и опускается к сердцу, сдавливая его. Он нежно вытирает мои слезы, положив одну руку мне на затылок и сосредоточившись на пятнах от туши под моими глазами.

— Ты не обязана мне рассказывать. Но когда захочешь поговорить, я буду готов выслушать тебя.

На этот раз плотину прорывают нежные слова, а не тяжесть отказа. По моим щекам текут слезы, и я не могу унять дрожь в губах. Но Элиас не уходит, он остается. Он остается, вытирает мою кожу теплым влажным полотенцем и нежно кладет руку мне на шею.

Я всхлипываю.

— Я не хочу тебя нагружать.

— Даже если очень постараешься, то все равно не сможешь.

— Не думаю, что могу сейчас говорить, — наконец признаюсь я.

— Тогда я буду говорить.

Я в шоке смотрю на него. Элиас редко о чем-то рассказывает. Даже когда я рассказала ему всю историю своей семьи на нашем первом свидании, он не рассказал ничего в ответ. Этот человек как неприступная крепость.

— Помнишь, когда ты разговаривала с моими родителями по телефону и спросила, на кого из них я похож?

Я киваю.

— Я их приемный сын. Уэстбруки взяли меня, когда я был ребенком, поэтому я не похож ни на кого из них. Я выгляжу в точности как мой биологический отец. У нас даже одинаковые имена. Поэтому все зовут меня Эли. Я не очень люблю свое полное имя.

Я морщусь, понимая, что с самого первого дня нашего знакомства я упорно называла его полным именем. Он, должно быть, видит, что я собираюсь извиниться за это, потому что перебивает меня.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь.

Я сдерживаю идиотскую улыбку.

— Ты подарил мне уже много своих «первых разов», Элиас. Будь осторожен, а то я могу подумать, что я действительно тебе нравлюсь.

— Ты действительно нравишься мне, Сэйдж.

Мое сердце поет от радости, когда наши глаза встречаются, и мне хочется сбросить этот груз с плеч.

— До моего дня рождения осталась неделя, — начинаю я. — С каждым годом я становлюсь старше, но продолжаю стоять на одном месте. Такое ощущение, что я все время бегу, но до цели так и не добегаю.

Он внимательно меня слушает.

— И я ненавижу так плакать, но тогда мне не разрешали чувствовать, поэтому сейчас, когда я перегружена эмоциями, я их не подавляю. Я могла бы сказать, что у меня болит голова, а мама ответила бы, что у нее хронические мигрени. Я бы плакала из-за своих отвратительных учителей по балету, а она бы сказала, что за свою жизнь столько наплакалась, что у нее закончились слезы. Она превратила это в соревнование, и иногда было лучше просто проиграть.

— Одна из причин, по которой я занялась балетом, была возможность несколько раз в неделю сбегать из дома. Было тяжело находиться рядом с родителями, когда они ссорились, и все стало только хуже, когда родился Шон. Я чувствовала себя беспомощной. Как будто меня было слишком много, но все равно не хватало. Я едва справлялась с учебой и домашними делами, но знала, что если брошу балет, то упаду в яму, которую они выкопали для меня, и никогда не выберусь оттуда. И в последнее время мне кажется, что я все еще там.

Элиас опускает руки по обе стороны от меня на столешницу.

— Шон учится в отличной школе и, вероятно, поступит в еще лучший университет. Ты выиграла награды, участвовала в множестве конкурсов, а теперь собираешься пройти прослушивание в один из самых престижных театров мира. Ты далеко не в яме.

Его слова проникают в меня, как теплое масло.

— Твои родители оставили тебе огромную ответственность, но ты продолжаешь винить себя за то, что они бросили тебя и твоего брата. Они решили, что наркотики важнее их детей, и оставили ребенка заботиться о ребенке, — он резко выдыхает. — Ты прошла через все это и стала сильной, способной, красивой девушкой. В тебе нет ничего, что говорило бы о твоей слабости. Это слово даже нельзя употреблять в одном предложении с твоим именем.

Я делаю глубокий вдох, вдыхая воздух, как будто только что вынырнула из океана.

— Вау. А ты неплохо справляешься с этими ободряющими речами.

Всю свою жизнь я была лидером. Как бы утомительно это ни было, я ни разу не смогла отключить эту часть себя. Мне всегда казалось, что я одна против всего мира, и, возможно, так оно и есть, но даже иллюзии того, что кто-то несет эту ношу за меня, достаточно, чтобы ослабить вечный узел в моем животе.

Он поглаживает мою щеку большим пальцем.

— Это чертовски легко, когда речь идет о тебе.

Я улыбаюсь, и он тоже, а когда в дверь ванной стучат, он бросает на меня взгляд, спрашивающий, все ли со мной в порядке, и я киваю. Так что мы выходим. Рука об руку.

Я и Саммер после ужина выходим на балкон, чтобы посмотреть, как красочное небо погружается в темноту. Ребята жаловались, что завтра утром им нужно будет возвращаться в Далтон, и я уже по ним скучаю.