Высшее общество (СИ), стр. 34

И, наконец, к восьми вечера прибыл чароит.

Автомобиль с гербом Министерства двора подъехал к нашему дому ровно в восемь. Мне вынесли два куска в металлических контейнерах, опечатанные пломбами Минприроды.

Мы с Егоровым вместе спустились во двор. Воронин открыл первый контейнер. Тяжёлый — килограмм двести, как и указывали в карточке.

Я заглянул внутрь.

Кусок чароита лежал на жёсткой пене, прикрытый сверху прозрачной плёнкой. Сиреневый с фиолетовыми разводами, прожилки шли плавными косыми лентами через всю массу. Цвет был даже глубже, чем я ожидал по фотографии в каталоге, — снимок немного 'съёл’насыщенность.

— Хорош, — выдохнул Егоров, забыв про лупу и наклонившись над контейнером. — Ух, хорош!

— Очень хорош, — кивнул я.

Второй кусок был поменьше, но продолжал рисунок первого почти идеально. Мы поставили их рядом и сравнили, а затем перенесли в мастерскую.

Егоров тут же расчистил большой рабочий стол, накрыл его тёмной тканью и положил оба куска под прямой свет.

— Сейчас, — сказал он. — Сейчас будет самое важное.

Раскладка распила.

Это была критическая часть работы. От того, как Егоров сейчас распланирует спилы, зависело, ляжет ли рисунок чароита на яйцо единым узором или будет смотреться лоскутным одеялом. Прожилки должны были продолжать друг друга от секции к секции, а рисунок — переходить плавно, без разрывов.

Час он стоял над камнем молча. Иногда брал тонкий карандаш и проводил на поверхности слабую черту. Потом стирал. Снова чертил. Я стоял рядом, не вмешиваясь в магию камнерезного искусства.

— Так, — наконец сказал Егоров. — Главный распил — вот здесь. Тогда центральная лента из золотистого минерала пойдёт по экватору. Это даст яйцу центральную ось рисунка. Дальше отсюда — двенадцать секций на одну половину, двенадцать на другую, плюс верхняя и нижняя по четыре. Прожилки сойдутся на полюсах…

Я кивнул. Это было правильно.

— Запасные куски — отсюда и отсюда, — продолжал Егоров, помечая карандашом. — Из четвёртого куска возьмём шесть запасных секций. Все они будут с того же горизонта жилы, рисунок не должен сбиться.

— Согласен.

— Тогда утром начну, — сказал он. — Или даже сегодня…

В дальнем углу мастерской уже гудела печь — Воронин и его подмастерье Степан плавили серебро в первой литейной форме. Тёмно-розовое тигельное жерло пыхало жаром.

Холмский в другом углу что-то паял, осыпая искорками тёмный воздух мастерской. Лена в дверях кабинета координировала по телефону очередную поставку — расходники, инструмент, флюс для пайки серебра.

Мастерская гудела, как растревоженный улей, и к одиннадцати вечера я уже перестал понимать течение времени.

Я обходил мастерскую по кругу, заглядывал к каждому, проверял, уточнял. Воронин варил третью форму подряд — пот стекал у него по виску, рубашка прилипла к спине. Холмский в наушниках паял маленький магнитный держатель. Егоров уже разогревал алмазный диск для пробного распила тренировочной секции.

В кабинете я застал Лидию Павловну. Она доделывала макет. На экране светилось наше яйцо — уже почти финальная версия. Я видел тени, отражения чароита, серебряные нити в правильной толщине. Видел даже мелкую гравировку на внутренней стороне крышки, для которой мать уже подобрала шрифт — церковнославянский, но в современной интерпретации, без излишней архаики.

— Сашенька, — она оторвалась от экрана, увидев меня. — Ты только взгляни, как красиво…

Я подошёл и посмотрел через её плечо.

Что ж, это и правда стоило всех этих бессонных ночей — прошлых и будущих. Модель выглядела изумительно. Строгая, без лишних деталей, но очень симпатичная.

— Очень красиво, мама, — сказал я тихо.

Я принёс ей чашку чая с кухни. Марья Ивановна уже всё поняла без слов и расставляла на двух подносах простой ужин. Никто сегодня не ел в столовой. Все хватали бутерброды на бегу.

— Спасибо, сынок, — улыбнулась Лидия Павловна, принимая чашку. — В этой безумной гонке я совершенно потеряла счёт времени.

Я устало улыбнулся.

— Ничего. Главное — пока успеваем. Если не будем надолго отвлекаться, всё сделаем в срок.

Женщина сделала несколько глотков и поставила чашку.

— В том и дело, Сашенька, что отвлечься придётся. Государственный приём уже завтра. И всей нашей семье нужно быть в Зимнем на балу…

Глава 17

К полудню следующего дня в мастерской уже стоял привычный запах нагретого металла, флюса, каменной пыли и кофе. Очень много кофе.

Я стоял рядом с Егоровым, когда он сделал распил первого куска.

Алмазный диск зашёл в массу чароита с ровным, протяжным шорохом — как нож в спелую дыню, только громче. Егоров вёл инструмент сам, не доверяя никому. Линия легла точно по разметке, кусок раскрылся — и впервые мы увидели внутреннюю фактуру нашего камня — переливы золотистого минерала, шелковистый блеск, плавные ленты прожилок.

— Лёг, — выдохнул Егоров. — Александр Васильевич, лёг как надо.

— Вижу.

В соседнем углу Воронин доделывал форму под литьё серебра. Холмский за столом под лупой собирал тестовую сборку магнитного замка — раз в пятый, наверное. И ровно в этот момент в дверь мастерской заглянула Лидия Павловна.

Платья на ней ещё не было, но халат был уже не утренний, будуарный, а нарядный — атласный, в пол, с широким поясом.

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич, вам пора собираться!

— Лида, нужен ещё хотя бы час! — взмолился отец.

— Не обсуждается! Через полтора часа выходить, и к этому моменту вы оба должны принять человеческий облик.

Воронин взглянул на нас с отцом со смесью сочувствия и лёгкой насмешки.

— Вы бы это, Лидию Павловну не злили, господа, — сказал он, едва сдерживая улыбку. — Идите, собирайтесь. Мы здесь сами справимся.

Я покосился на мастера.

— Точно?

— Не извольте сомневаться.

Впрочем, спорить с матерью желания не было. Я знал этот её тон — тон женщины, которую ничто не остановит. Ни движущийся паровоз, ни несущийся табун лошадей.

— Идём, Саша, — коротко сказал отец, снимая фартук. — Она права. Сегодня нужно выглядеть исключительно хорошо.

Я поднялся к себе.

В спальне на вешалке лакей повесил уже заранее приготовленный фрак — чёрный, английского кроя, без излишеств. Парадная сорочка с накрахмаленными манжетами висела рядом, к ним полагались белый жилет и чёрный галстук-бабочка с лёгким шелковистым отливом.

Запонки я выбрал изумрудные, фамильные. Не артефакт, а символ преемственности поколений. На грудь фрака я прикрепил знак Грандмастера, потом выбрал часы — и больше никаких украшательств.

Забавно, но человек, который в своё время нарядил в самоцветы тысячи людей, сам предпочитал обходиться без них.

Я принял душ, побрился, переоделся. В зеркале на меня смотрел молодой человек в безупречном фраке, со спокойным, чуть усталым лицом. Ну, во всяком случае, не похож на бродягу из Гавани.

Я спустился на полпролёта вниз и едва не столкнулся с матерью.

Лидия Павловна остановилась на середине лестницы. На ней было элегантное длинное бархатное платье цвета гранатовых зёрен. Лиф с открытыми плечами, белые перчатки, как требовал бальный этикет. На груди женщины сверкало старинное рубиновое колье из семейной коллекции, но центральную подвеску она заменила на изумрудный кулон. А к шали, небрежно наброшенной на левое плечо, был приколот «Морозный папоротник».

— Сашенька, — мать придирчиво оглядела меня с ног до головы. — Выглядишь отлично. И фрак сидит идеально, а я боялась, что ты похудел… О, и запонки выбрал фамильные? Хорошо.

— Спасибо, мама. Ты тоже выглядишь изумительно.

Из своей комнаты вышла Лена. Мы с матерью одновременно обернулись за звук, и я застыл, поражённый увиденным.

Сестра всё же не послушала мать и выбрала платье цвета бледно-розового шампанского с тончайшим серебристым отливом, узкое в талии, но с длинной струящейся юбкой. И, наверное, не зря поступила по-своему. Этот цвет идеально оттенял тёмные волосы девушки и подчёркивал бледную кожу.